– Я слышал про эту фишку, – кивнул Фельдман, – на поверку многие зубы оказались почему-то здоровыми. Но это, видимо, издержки производства доброго дела. Интересно, был ли на Руси другой такой правитель с ярко выраженными садистскими наклонностями?
– А как же. Ванька Грозный на своем веку тоже неслабо покуражился. Городами сжигал народ – и даже не всегда успевал придумывать причину, зачем он это делает. А как он каялся после каждого такого побоища…
– Слабак, – фыркнул Фельдман, – куда уж ему до Петруши. Слушай, в этой деревне, я чувствую, должен быть кто-то живой, но почему-то ни одной сволочи не видно.
Павел замолчал, заприметив у ограды под слоем сохлых испражнений нечто любопытное. Нагнулся, брезгливо поковырялся в грязи огрызком доски и выкопал увесистый ржавый топор.
– Эстетично, – оценил Артем, – кстати, ты помнишь, что у тебя в штанах пистолет?
– Помню, – кивнул Павел и великодушно протянул топор, – держи, художник. Надеюсь, ты представляешь, как им пользоваться?
– Человека ищу… – зловеще протянул Артем, сжимая шершавую рукоятку. Грозное оружие придало уверенности, он уже не чувствовал себя таким бесполезным, как минуту назад.
– А это откуда цитата? – подозрительно посмотрел на него Павел.
– Диогена Синопского не к месту вспомнил. Был такой великий мыслитель древности. По преданию, жил в бочке, а днями шлялся в обносках с фонарем по базару, выкрикивая «Человека ищу!» – то есть, искал человека, достойного так называться.
– Не к месту, точно, – согласился Павел. – Между прочим, деревня кончается. Будем заходить в последний двор? По-моему, у этих добрых людей неплохой курятник.
Из курятника доносился хоровой галдеж. Павел извлек пистолет из-под складок балахона, задумался, сунул обратно. Критично посмотрел на Артема. Смотрелись они, конечно, возмутительно. Длиннополые трофейные балахоны, ставшие от грязи камуфляжем, остроконечные капюшоны куклукс-клана, небритые физиономии, безумный блеск в глазах.
– Можно зайти, – пожал плечами Артем, – чужих в деревне нет. Мы – работники глубокоуважаемого господина Ватяну. Изъясняемся исключительно на латыни. Хотим есть. Какая нам разница, что о нас подумают?
– Входи первым, – как-то оробел Павел, – у тебя лицо интеллигентное. И помни, что вести себя с незнакомыми людьми следует так, будто ты культурный человек. Топор за спину спрячь. Не улыбайся. Не забывай, что мы хозяева, а они презренные вассалы…
Они отбросили крючок с калитки, вошли на заваленное мусором подворье. В облезлом домике с обвалившейся крышей кто-то проживал. Из трубы тянулся сизый дымок. На зашарканном половике под крыльцом красовались обрезанные до размера калош кирзовые сапоги, деревянные сандалии. На перилах сохли какие-то древние поголенки (можно представить, сколько поколений в них умерло) – плотное трико, подшитое на ступнях бараньей кожей – сразу и штаны, и башмаки. У курятника стояла сирая понурая лошадь, запряженная в бричку, набитую свежим сеном, и внимательно наблюдала за пришельцами воспаленным больным глазом.
Артем перешагнул через брошенную посреди двора оглоблю, забрался на скрипучее крыльцо. Постучал. Сместился в сторону, от греха подальше, чтобы не маячить у окна, до которого рукой подать.
Дверь отворилась. Образовался тумбооб-разный малый с равномерно жующей челюстью. Одет он был примерно так же, как стоящие перед ним, только капюшон болтался за спиной. Соображал громила не слишком быстро – процесс мышления явно не сочетался с процессом усвоения пищи. Но что-то необычное в происходящем он уловил. Прекратил жевать. Перекосил в раздумьях половину лица.
«Засада!» – пронеслось в мозгу.
Засевшие в доме оказались проворнее. Они просто вытолкнули громилу на улицу. «Ну и шкаф, – машинально оценил Артем габариты, – такого особо не побьешь». То, что в каждой деревеньке урочища приспешники темных сил оставили своих людей, не обсуждалось. Элементарная же вещь. Плечистая глыба летела на Артема. Он просто упал куда-то в сторону, отбросив руку с топором, уловив краем глаза, как Павел безуспешно пытается выудить из складок балахона пистолет. И просто случайно вышло, что громила споткнулся о вытянутую ногу и ахнул о землю всей нешуточной массой. Лежа на спине, трудно контролировать ситуацию. Двое крепышей, летящих следом, как-то замешкались. Один сменил направление, чтобы не запнуться о громилу. Помчался на Артема, выпучив глаза. Артем метнул топор – лежа на спине, это сделать нетрудно (в отличие от контроля за ситуацией). Ржавая штуковина дважды перевернулась в воздухе и треснула бедолагу обухом по лбу! Кость раскололась, словно перезрелый арбуз. Сатанист рухнул как подкошенный. Есть, однако, Бог…
Но полностью надеяться на этого парня Артем не стал. Сделал мах ногой и покатился под ноги второму, который бросился, чтобы отомстить. Крепыш отпрыгнул, пнул Артема по бедру. Пронзительная боль скрутила мягкие ткани. Он заорал, не в силах ее унять. Хлопнул выстрел. Крепыш схватился за лицо, рухнул на колени. По пальцам потекла кровь. Второй пули не понадобилось: крепыш завалился на бок, не отнимая рук от физиономии.
Артем поднялся, растирая мышцу. Хорошо, что Павел дотянулся-таки до своего браунинга. Как в бездарном вестерне – он продолжал стоять, словно прибитый гвоздями, нижняя губа подрагивала, физиономия стремительно бледнела, пистолет продолжал находиться на линии огня.
– В г-грудь целился, – заикаясь, поведал Павел, – п-подбросило, видать.
– Нормально, – успокоил его Артем, – все равно он был плохой.
Ремарка подействовала. Фельдман сбросил оцепенение. Повернулся вместе с пистолетом к громиле, который, морщась, пытался привстать на колено. Громыхнулся он, конечно, здорово: череп тряхнуло, губы разбиты в кровь, морда в ссадинах. Выстрелить в безоружного и беспомощного Фельдман не мог. Пыжился, тужился, боролся с судорогой, скрутившей палец. Наконец ему это надоело, он сдался, сунул пистолет обратно в балахон, поднял лежащую посреди двора оглоблю, напряг мускульную массу, и как-то сразу зарумянился, ожил… огрел детину поперек хребта! Громила плюхнулся мордой в грязь, издав неприличный звук.