Труба, отходящая от донки, не выдержала давления и лопнула. С силой вырвался мазут. Струя его расширилась и, превратившись в пленку, перегородила отсек. Донка билась в судорогах. Огонь в топках тускнел. На плитах разлилась жирная лужа.
Решение пришло сразу. Он кинулся к донке. Его обдало ног до головы горячей, тягучей жидкостью. Вся роба пропиталась ею, прилипла к телу. Глаза залепило. Ничего не вид перед собой, на ощупь нашел клапан и закрыл его. Донка тот час затихла. Струя опала. Смахнув с глаз мазут, он попытался пустить запасную донку, но палуба неожиданно ушла из-под ног. «Ташкент», в главной машине которого снизилось давление пара, не смог противиться волне, и она положила его на борт. И судно лежало, дрожа и ожидая помощь.
«Сейчас, сейчас», - бормотал Федя. Поскользнувшись в луже, он упал и, не вставая, пополз. Ему казалось, что проходит вечность, что он не успеет запустить донку.
В проходе между котлами раздался топот. Кто-то подхватил Федю. Знакомый голос крикнул:
- Корешок, руку!
Это был Жора. Поднимаясь с помощью друга со скользких плит, Федя увидел и старшего механика, и помполита, Юрчика и многих из команды. Прибежали кто в чем, словно по боевой тревоге. А ему показалось, что они все это время находились поблизости, не выпускали его из виду, и пришли как один, вовремя на помощь.
Кочегарка вновь наполнилась рабочим гулом.
После вахты друзья вернулись в каюту. Вместе они пошли в душевую. Жора усердно помогал Феде смывать мазут. Палуба под ногами все еще ходила ходуном. Шторм не утихал. Но Федю не укачивало. И он, удивленный, пожурил друга:
- Ты, Жора Между Прочим, говорил, что лежи в шторм – и все пройдет, а выходит, наоборот.
- Я советовал? - прикинулся изумленным Жора. - Ты сам придумал, чтобы сачковать.
- Я? Сачковать?! Дай-ка мочалку, я тебя отдраю так, что засуричить можно будет.
Глава седьмая. В Ванкувере. ***Друг-наставник.-Встреча с фашистом.–Откровенность часового мастера.–Жертвенник последним из могикан.-Тяжкая новость.***
Федю качали. На пустынный причал, точно такой же, на который некогда он сошел с «Франца Меринга», выбежали из темного пакгауза меднолицые, полуголые индейцы с длинными цветными перьями в черных, распущенных до плеч волосах, схватили его и что-то вопя, начали подкидывать.
Он проснулся и едва не вылетел из койки от толчка снизу. Это Жора, задрав ноги и упершись ими в сетку койки, раскачивал ее и кричал:
- Земля! За иллюминатором, между прочим, Америка!
Федя откинул одеяло и ошалело прильнул к иллюминатору. «Ташкент» осторожно, будто ощупью, двигался в плотной темноте. Высоко над ним тянулась цепочка огней да неясно чернели переплетения каких-то ажурных балок.
- А что это?
-Мостик, Корешок, мостик! Бежим смотреть на заграницу, - дернул Федю за ногу Жора. - Ночью она куда красивей.
Через минуту друзья уже были на верхней палубе.
«Ташкент», пройдя под мостом, оказался в окружении огней. Синие, зеленые, голубые, красные, они вспыхивали, мелькали, гасли, переливались, образуя странные фигуры: то ногу в остроносом ботинке, то негритянские губы с дымящейся сигарой, то штанины, будто натянутые на высокие ходули, то тужурку с широкими, прямыми плечами, то бутылку, из которой пенился какой то напиток. И надписи, надписи. Все это отражалось в бухте, словно в черном зеркале.
- Вот это да! - только и повторял Федя, вертя головой. – Как в сказке. Не увидел бы сам, ни в жизнь не поверил.
- Да, Корешок, - сказал Жора. - Тут такие мостики любой «шип» пройдет и клотиком не зацепит. А кто захочет оттуда нырнуть, пока до воды кувыркаться будет, его душа, как дымок из нашей трубы, вылетит и растает.
- С таких поди безработные и прыгают, как Владимир Маяковский писал?
- С таких! - подтвердил Жора. - Чтобы наверняка. Но сейчас не прыгают. Сейчас здесь безработных тю-тю, между прочим.
- Ты их не видел?
- Нет. Пока нет. Бывал и в Сан-Франциско, и в Лос-Анджелесе, и в Сиэтле, и в Портленде, да мало ли где, а безработных не встречал.