Очевидно, имеются. Но ведь и здесь фамилии судьи Зельдиной нет даже близко.
6. «Этим „своим“ закон явно не писан. Даже если он имеется – то не для них. Закон ведь, как известно, – что дышло. Особенно в умелых руках судьи…».
На этом месте Зельдина цитату оборвала. И напрасно, потому как на любом языке, в том числе и юридическом, это называется подтасовкой. В моем изложении это место выглядело так: «Особенно в умелых руках судьи или прокурора. Или – высокопоставленного чиновника».
Разница, как вы понимаете, существенная. Догадываюсь, что понятие обобщения Зельдиной не знакомо. Однако и не в обобщенном, усеченном виде фамилия конкретного судьи там не просматривалась. Конечно, можно принять на свой счет пословицу «Закон – что дышло» и оскорбиться. Но тогда ответчиком по этому заявлению должен быть народ, в недрах которого эта пословица родилась. Родилась, между прочим, не без оснований.
Вывод из приведенных в иске цитат был сделан следующий:
«Вышеназванные сведения обвиняют меня (либо суд в лице судьи Зельдиной, что следует из контекста и характера статьи) в непрофессионализме (п. п. 1,2,6), симпатии национал-социалистам (п. п. 3,4), содействии нацистам (п.5) и таким образом причиняют мне моральный вред, оскорбляют мои честь, достоинство и вредят моей деловой репутации. При этом они полностью не соответствуют действительности».
О симпатиях и содействии судьи Зельдиной нацистам ничего сказать не могу: не знаю. Могу только добавить к «вышеназванным сведениям» еще одну старинную пословицу – по поводу горящей шапки. Что же касается профессионализма или отсутствия такового, то это вопрос не простой. В кассационной жалобе было написано:
«Настоящее уголовное дело рассмотрено судом необъективно, на низком профессиональном уровне, с грубейшими нарушениями принципов отправления правосудия, с позицией ярко выраженного обвинительного уклона».
Возможно, впрочем, что мнение, изложенное в кассационной жалобе, было не объективно, поскольку принадлежало стороне, проигравшей процесс. Но как тогда объяснить следующие факты?
Обвинение в суде было построено только на показаниях заинтересованных лиц. Причем все они – родственники, а один из них даже не был очевидцем инцидента. А вот тетя фашиствующего юнца, некто Романова, вообще заявляла, что Рудаков будто бы чем-то ее ударил, повредив при этом «волосяной покров головы» (так написано в деле). Экспертиза же о повреждениях на теле Романовой говорила следующее: «два синяка в области предплечья, происхождение, давность нанесения которых не установлены». Странное дело: удар – в «волосяную часть головы», а синяки, якобы от удара, – «в области предплечья». Это как? Впрочем, понимаю: анатомия – она посложней орфографии с грамматикой, с которыми судья Зельдина явно на «вы».
А вот приобщить к делу заявление жителей подъезда, в котором все это происходило, судья Зельдина отказалась.
Судебно-медицинские экспертизы потерпевших были проведены с грубейшими нарушениями Уголовно-процессуального кодекса: подсудимый даже не был ознакомлен с постановлениями о назначении этих экспертиз.
Во время процесса судья Зельдина запрещала Рудакову делать записи. Тем самым было нарушено основополагающее право подсудимого – право на защиту. Кроме того, Зельдина долго допытывалась у присутствующих в зале суда, не записывает ли кто-нибудь происходящее на магнитофон. По-видимому, судья не знакома с понятием гласности судебного процесса.
В связи с этими и многими другими нарушениями адвокат заявил ходатайство о направлении дела на дополнительное расследование. Судья Зельдина ходатайство отклонила, заявив, что нарушения эти несущественные.
Этак весь УПК можно признать несущественным.
Что это: непрофессионализм? Или напротив – весьма профессиональная подготовка к обвинительному приговору?
Но давайте закончим с исковым заявлением:
«Основываясь на вышеизложенном и в соответствии со ст. 151, 152 ГК РФ, 134 ГПК РСФСР
Прошу:
обязать ответчиков опровергнуть вышеизложенные сведения в газете «Московский комсомолец»
взыскать с ответчиков солидарно компенсацию морального вреда в размере 50000 рублей
в обеспечение иска запретить ответчикам публиковать обо мне какие-либо сведения до решения суда по данному делу
Приложение:
1. Квитанция об оплате госпошлины
2. Газета «МК»
Число
Подпись» (подпись неразборчива. – М. Д.)
Со знаками препинания – всё то же самое. И с деньгами: кто ж нынче не хочет денег? А судья – он тоже человек.
А вот последняя просьба, изложенная в исковом заявлении, вызвала у меня недоумение. Сведений о судье Зельдиной я не публиковал, у меня их нет. Но я имею право печатать сведения о работе любого чиновника – будь то Президент России, начальник ДЭЗа или даже судья. Это право зафиксировано ст. 47 Закона о СМИ. Для сведения судьи Зельдиной: ст. 58 того же Закона предусматривает ответственность за ущемление этого права. В Уголовном кодексе имеется ст. 144: воспрепятствование законной деятельности журналиста. А во второй части этой статьи речь о том же воспрепятствовании, но лицом, использующим свое служебное положение. Наказывается, между прочим, лишением свободы сроком до трех лет.
Иными словами, судья Зельдина просила своего коллегу из Пресненского суда нарушить закон и запретить нам работать. Почему бы тогда уж не решить было вопрос кардинально и не закрыть нашу газету? Судье Зельдиной стало бы намного спокойней. И вопрос о профессионализме больше бы не возникал.
Егор Рудаков с приговором не согласился и направил в Московский городской суд кассационную жалобу. Рассмотрение ее – следующий акт этой трагикомедии, свидетельствующий о глубочайшем кризисе нашей судебной власти.
Но прежде – небольшое отступление.
«Дело Рудакова» заинтересовало тогда некоторых моих коллег. Так, одна из программ НТВ посвятила этой истории аж две передачи. Из них следовало, что:
– автор этих строк погнался за «жареными фактами», но у него не вышло;
– обвинять великовозрастного недоумка в размалевывании стен фашистской символикой нельзя, потому что его папа – офицер Красной Армии;
– Рудаков во всем виноват сам, поскольку он не пошел к музею Ленина бить морды московским нацистам, которые торгуют там соответствующей символикой и литературой, а непонятно почему ополчился против вполне добропорядочных соседей по подъезду.
По– видимому, ведущий остался весьма доволен своими «аргументами». Настолько, что проглядел забавную деталь. Побывав в квартире мадам Мухиной, оператор программы случайно показал зрителям шарфик. Самый обычный шарф, но – с символикой скинхедов. Уж не знаю, кому он принадлежал: мадам или ее отпрыску. Собственно, это не так и важно. Важно, что этот шарф – лучший из аргументов профессионального тележурналиста.
Однако продолжим.
В Мосгорсуде кассационную жалобу рассматривала судья Ирина Верещагина. Адвокат Медведев сообщил судье, что Рудаков защищал интересы общества и государства и поэтому действовал в пределах необходимой обороны. В этом месте судья Верещагина довольно грубо прервала адвоката:
«Вы вообще-то знаете, что это такое – необходимая оборона?» – спросила она.
Адвокат знал. В соответствии с уточнением этого понятия необходимая оборона – не только активная защита от возможного набития морды лица, но и проявление гражданского долга. Каковой (долг) состоит еще и в защите общества от всевозможных партайгеноссе. В том числе и юных.
«Да-а, – разочарованно согласилась судья Верещагина, – что-то такое в законе теперь имеется. Но это – новое, раньше такого не было».
Действительно: раньше много чего не так было. При советской-то власти.
Далее судья Верещагина пожелала обратиться к осужденному Рудакову.
«Перед вами были несовершеннолетние дети (деткам действительно было по 17, но выглядели они – о-го-го! – М.Д.) Они рисовали в подъезде свастику или цветочки. Как, по-вашему, это нужно пресекать – насилие к ним применять?»