На набережной танки. Наши, российские танки, перешедшие на сторону народа. Завтра их засыплют цветами, напишут на броне: «Слава армии свободной России». Сегодня танкистов целуют, поят чаем, но в гусеницы — на всякий случай, что ли? воткнуты десятки толстых арматурин, не танк, а прямо дикобраз. Остановился покурить. Седой как лунь дядечка с милым, грустным лицом.
— Ну, какие ваши прогнозы?
— Думаю, долго они не продержатся. Уж больно трухлявые, даже путч толком провести не могут. Руки трясутся, рожи тупые. Но без крови не обойдется. Знаете, я не боюсь ни чуточки, первый на танк полезу. Все равно не жизнь. Вот — гляньте. — Он расстегнул плащ, пиджак, показал рубашку в заплатах. — Нажил за сорок лет работы на этих уродов. Не жалко. Вот ребяток наших жалко будет. А посмотрите, что выделывают, чертенята. — Рядом с танком двое отплясывают ламбаду.
По узенькому проходу между баррикадами сплошным потоком вливаемся во двор «Белого дома». Горят костры. Под непрерывным дождем десятки тысяч людей строятся в цепочки, переходят с места на место, сидят, даже спят в мокрых скверах.
Как мне описать эту ночь? Может, через месяц удастся — сейчас слишком громадны впечатления. А может, опишут те, кто поталантливее. В эту ночь здесь, в осажденном «Белом доме» России, был самый цвет нашей и мировой прессы, литературы, радио и телевидения.
Непрерывно работает внутреннее радио дома. Политковский и Любимов передают информацию по Москве, стране, миру, хрипят, бедные, и каждый раз не могут выговорить «ГКЧП»… Выступает Ростропович — он, заслышав о наших делах, сорвался с места, приехал в Москву, будет с нами до конца, он гордится своим народом. Днем выступал Хазанов, голосом Горбачева говорил, что я, мол, жив и здоров, чего и вам желаю, что в нашем лице он видит «процессы и подвижки». Выступала Елена Боннэр: «Такими грязными, трясущимися руками власть не берут». А вокруг нас то справа, то слева отдаленный гул танковых двигателей. ГКЧП бродит по Москве, не решаясь приняться за «Белый дом». Радио говорит: «Продолжается хаотическое движение войск по Москве, но, может быть, в этом есть какой-то план». Нет у них сейчас ни хрена, никаких планов. Вон ребята были на Смоленке, рассказывают, как группа броневиков бродила по столице: «Они заблудились, их, как мамонтов, обложили — они с отчаяния кинулись на баррикаду». В общем, все это еще расскажут в деталях.
А мне хочется передать атмосферу братства и любви друг к другу, по которой мы так изголодались и в которой прожили эту ночь. Десятки тысяч людей, стиснутых на небольшом пространстве, ни разу не зассорились, не обидели друг друга. Только и слышалось: «Извините», «Не стоит беспокоиться», «Пустяки». По-братски делились сигаретами, пускали по кругу чашку с кофе, доверчиво, как с родными, вступали в разговоры. Я уверен, что в эту ночь ни у кого гривенника из кармана не пропало: блатные — тоже люди. (Уже 21-го на выходе со Смоленки толпа отловила и не пустила к «Белому дому» колонну инкассаторов: «Больно лица хмурые, в бронежилетах и с оружием, нечего им там делать». В толпе двое чуть не подрались: «Что-то чересчур любопытно заглядывал в «Волгу» с деньгами». — «Ах ты, сволочь, выходи, я тебя одной левой». Едва разняли…)
Это мы — «совки» несчастные, не способные проехать в автобусе, чтобы не переругаться, затаптывающие в очередях за водкой и колбасой стариков и женщин. Мы — «отряд гомо советикус», семейство — «сумчатые». Мы не такие, такими нас сделала эта сволочь, гудящая вокруг нас танками. Мы — великий, гордый, прекрасный народ великой страны. Среди нас чуть ли не все оттенки цветов кожи, разреза глаз. Всегда так было: миллионы прекрасных разноплеменных сыновей у России. А вот так не было: независимые соседи-друзья на ее границах. Так будет. Мы подняли на аэростате флаг независимой России, а с ним, на одном тросе, флаги Литвы, Армении, Грузии, Украины.