К великому его сожалению, это была лишь первая строка в длинном перечне того, чего у него сейчас не было. А не было у него еще и нескольких уже бывших знакомых. Любимой работы. Почти всех сбережений. – «Как он только тайник в шкафу нашел? » И, наконец – любимой женщины. Валерия категорически отказывалась с ним общаться, избегая встреч и не отвечая на телефонные звонки.
Зато ОН нашел ей замену. Эту странную особу, которая с заметной регулярностью названивала ему каждый день, а вчера и вовсе заявила, что беременна и ждет от него ребенка. – «Нет, ну почему, скажите пожалуйста, я должен отвечать за свое тело, «когда меня в нем нет»? Хотя. Наверное, все-таки должен. Неизвестно еще, что там после меня расхлебывать пришлось… Надо будет с ней завтра связаться – номер должен быть забит в телефоне».
Раздавшийся звонок в дверь вернул к неприятной действительности.
– «Опять, наверное, кто-то ругаться пришел».
По коридору прошаркали тапки Тимофеевича. После лязганья засовов дверь отворилась, и тут же на всю парадную раздался его репродукторный голос, извещающий всему подъезду о приходе посетителя. Голоса самого посетителя слышно не было.
– Конечно, есть, – эхом разнесся бас старика. – Где ж ему еще быть, олуху безработному? Сидит себе дома на печи – ест калачи. Только звонить ему надо два раза, а не один.
– «О, дед опять разошелся», – промелькнуло в голове Андрея. – «Сейчас кому-то достанется».
После «возвращения» Тимофеевич его гостей встречал именно таким вот образом, и это, как оказалось, не всегда было плохо. Львиная доля всех посетителей была из разряда тех, кого Андрей хотел видеть меньше всего, а некоторых меньше всего в квадрате. Поэтому «артналет» Тимофеевича был как никогда кстати. После его развернутой лекции о правилах пользования звонком коммунальной квартиры человек вообще забывал о цели визита. А когда же после всего попадал к адресату, и к нему возвращалась память вместе с даром речи, то просил возмещения ущерба со значительно меньшим напором, нежели собирался.
Шаркая по коридору в обратном направлении, Тимофеевич, проходя мимо комнаты Андрея, со всей дури стукнул кулаком в дверь.
– Гитлерюгенд, к тебе пришли.
Когда Андрей открыл дверь и начал вглядываться в сумрачный полумрак коридора, пытаясь рассмотреть своего гостя, Тимофеевич, вероятно, еще не успев добраться до своей комнаты, прокричал как можно громче.
– Вы поосторожнее там с ним. А то он так и норовит пырнуть каждого заслуженного пенсионера ножом в бок.
– Тимофеевич, я тоже рад вас слышать.
– Да пошел ты! – кинул тот, громко хлопнув дверью.
Еще раз окинув взглядом коридор, Андрей заметил рядом с порогом невысокий темный силуэт.
– Вы ко мне?
– Да.
– Ну, проходите, чего в дверях стоять, – сделав несколько шагов назад, он впустил в комнату гостя, который после небольшой заминки переступил порог.
При дневном освещении оказалось, что это вовсе никакой и не «проситель», а действительно, как и сказал Тимофеевич, пенсионер. На вид старику можно было дать не больше семидесяти. Он был человеком невысокого роста с лицом, изрезанным старческими морщинами и пепельно-седыми волосами, зачесанными назад.
Андрею его внешность ни о чем не говорила. Обычный сухопарый старикан, сохранившийся для своего возраста чуть лучше своих сверстников – только и всего. Но по мере того, как он все больше всматривался в его лицо, незнакомые черты все четче стали приобретать прежние, знакомые контуры. Этот блеск ярко– синих глаз, не потускневший с годами. И это выражение лица, которое так до боли знакомо. И, наконец, этот шрам, над которым так усердно когда-то потрудился Жан.
– Этого не может быть, – изумленно прошептал Андрей.
Ему почему-то захотелось крепко его обнять, и у старика, видимо, возникло такое же самое чувство. Но объятие получилось какое-то угловатое. С неуклюжими похлопываниями по спине.
На какое-то мгновение они оба нерешительно застыли, не осмеливаясь нарушить затаившееся безмолвие.
– Как вы все это время жили? Приземление прошло удачно? Чем закончился бой? – первым пришел в себя Андрей, тут же завалив своего гостя шквалом вопросов. Его интересовало сразу все, из-за чего собеседник был слегка сбит с толку, не зная с чего начать.
– Можно я присяду?
– Да, конечно, – смущенно спохватился Андрей, пододвигая к нему кресло.
– Вроде ничего,– произнес Карл, располагаясь поудобнее. – У меня двое детей и четверо внуков. Свое небольшое дело… – по– русски он говорил намного лучше, чем некоторые русские. По крайней мере, грамотнее Тимофеевича, а акцент больше напоминал прибалтийский, нежели немецкий.
– Извините, а где вы так хорошо научились говорить? Ну…
– Что? – не расслышал тот.
– Говорить по-русски, где?
– А, говорить. Я долго сотрудничал с вашим экономическим пол-предством. Еще тогда, – он махнул рукой куда-то в сторону, – в советские годы.
– Ууу…
В комнате воцарилась гробовая тишина. Только было слышно, как за тонкой перегородкой стены что-то мастерил Тимофеевич, негромко постукивая молотком.
– А что было после приземления? Как оно прошло? – снова взял в свои руки инициативу Андрей.
– Нормально, если так можно сказать, – Карл постучал небольшой черной тростью по правой ноге. – Приземлился в какой– то окоп и раздробил себе ногу.
– Значит, вы все-таки успели дернуть кольцо?
– Навряд ли… Очнулся-то я от боли. Это, скорее, твоя заслуга.
– Да… Странно. А потом что было? Дальше?
– А дальше, – убрав в сторону трость, Карл вытянул ногу. – Половина наших сил в том бою была уничтожена. И хотя в численном соотношении мы уничтожили больше самолетов, союзники все же добились того, чего хотели. Эту операцию они провели одновременно по нескольким направлениям, и она принесла им неплохие дивиденды. До самого вторжения мы так и не оправились от этого удара. Правда, нам еще легко досталось. I/JG300 был почти полностью уничтожен, и его летный состав пришлось формировать заново.
– А как остальные, как Хельмут?
– Остальные. Остальным тогда не сильно досталось – посбивали только молодняк. Что же касается основного состава, то живыми вернулись все, кроме Циндлера. А что касается Хольцера. Ты ведь из-за него во все это ввязался? Не так ли?
– Ну да, я ведь был ему обязан…
– Ему в тот день повезло. У него что-то с двигателем случилось, и он, не дотянув до аэродрома, приземлился на каком-то шоссе.
– Что значит в тот день?
– Его потом сбили, в августе 44-го. Он пропал без вести, и все считали его погибшим. Но когда после «крушения Стены» я навестил родной Магдебург, то от знакомых узнал, что он после войны вернулся в город и умер только весной 89-го от инфаркта.
– Хельмут, от инфаркта?
– Да, мы все рано или поздно стареем и умираем. Его, к сожалению, эта учесть постигла раньше других. Что же касается всех остальных… – продолжал свой монотонный рассказ Карл, совершенно не обращая внимания на растерянного Андрея, для которого воспоминания недельной давности были гораздо свежее и более ярче, тех полувековых, что принес с собой он, – Бренеке погиб на следующий день после вторжения в своей четвертой лобовой атаке. После него замкомполка стал Рихард. Но он тоже протянул недолго. В августе, в том же бою, что сбили Хельмута, вся их четверка – Рихард, Клаус, Хельмут и Отто – не вернулась с задания. В живых, кроме Хольцера, остался только Отто. Он, кстати, живет по соседству со мной. Так что я до сих пор выслушиваю его ворчание. Что случилось с остальными, не знаю. Так как вскоре для меня война закончилась, и этим я во многом обязан именно тебе.
– То есть?
– После того ранения меня окончательно перевели «на землю ». Кстати, вы с Хельмутом все-таки сбили тот Б-17. Я за него получил «Железный крест» 1-го класса.