О применении мер физического воздействия к обвиняемым я узнал совершенно случайно. Нет, я знал, что отдельные сотрудники грешат этим, но неофициально. А тут вдруг выясняется, что особо доверенные с ведома и разрешения руководства широко применяют и мордобой, и стойки, и конвейерный допрос. Увидев, как это делает следователь Коган С. Н., я немедленно доложил Григорьеву, но тот ответил коротко и зло: «Не лезь не в свое дело!» После этого мне стало ясно, почему я, допрашивая руководителя троцкистской организации на Северном Кавказе Белобородова, получил признательные показания лишь через шесть месяцев упорной работы с ним, в то время, как тот же Коган и Макаревич, стоящие по квалификации гораздо ниже меня, успели допросить по тому же делу по десять обвиняемых и получить от них развернутые показания. Я снова полез с вопросами к Григорьеву. Тот назвал меня волокитчиком и бездельником, отчитал за «неумение работать», и вот через месяц я неожиданно был отстранен от следствия. Меня перебросили на участок по оформлению арестов и следственных дел, направляемых на Военную коллегию, то есть фактически на техническую работу. А еще через несколько месяцев меня откомандировали в Москву на так называемую стажировку. Понятно, что отстранение от следствия и переброска в Москву имели целью избавиться от меня как от человека, мешавшего творить беззаконие.
Я полагал, что в Москве пополню свой чекистский багаж, но, увы! Стиль работы центрального аппарата ничем не отличался от стиля периферии: те же бешеные темпы следствия, та же протокольная горячка, те же издевательства над обвиняемыми. Я убедился, что опыт Ростова это действительно опыт Москвы, освященный определенными службами НКВД.
К моему несчастью, я попал на стажировку в отделение, начальником которого был Сербинов. До этого я его лично не знал, но слышал, как о хвастуне с ограниченным мышлением. Теперь я имел возможность убедиться в этом воочию. Но вскоре его с должности сняли и он куда-то исчез.
Проработал я, «стажируясь», в следственной группе 4-го отдела ГУГБ, до начала августа 1937 года и должен был окончательно закрепиться на работе в Москве. В связи с этим я выехал в Ростов-на-Дону для устройства партийных и личных дел, но обратно вернуться не смог, так как серьезно заболел и до сентября провалялся в постели, а там произошло разделение Азово-Черноморского края и Дейч, ставший теперь начальником УНКВД по Ростовской области, чтобы избавиться от «мертвых душ», а именно таковым я для него являлся, так как числился за Ростовом, а работал в Москве, перечислил меня в штат Краснодарского краевого УНКВД и предложил мне немедленно выехать в Краснодар. Я позвонил начальнику 4-го отдела ГУГБ Литвину и доложил ситуацию. Тот пообещал переговорить с Дейчем. Остановились на том, что меня все-таки откомандировали в Краснодар. Мою просьбу дать возможность подлечиться после перенесенной тяжелой болезни не удовлетворили.
Вот и попал я в Краснодар. Мобилизационных настроений у меня не было. Краснодарский край в новых границах представлялся для меня нетронутой целиной, краем непуганых зверей в смысле насыщенности правотроцкистскими, эсеро-меньшевистскими и прочими представителями антисоветских политических партий, и я стал рваться в бой, горя единственным желанием, как следует наладить на доверенном мне участке борьбы с контрреволюцией агентурно-оперативную работу.
В Краснодаре с первых дней я столкнулся с разнузданной групповщиной. Малкин, и Сербинов потянули за собой «хвосты» — угодников, подхалимов, карьеристов, с Которыми сработались на прежних местах службы. Началось жестокое противостояние этих групп, сталкивание сотрудников лбами. Особенно преуспел в этом Сербинов, открыто игнорировавший Малкина как начальника Управления, который с первых же дней работы стал уклоняться от оперативной работы, перекладывая ее на Сербинова. Тот быстро взял бразды правления в свои руки и в Управлении стал складываться своеобразный «сербиновский» стиль работы, в основу которого легли хамство, барство и беспредел.
Вообще Сербинов — это странный тип человека. Во-первых, он очень высокого мнения о себе. Полагает, что в совершенстве усвоил «московскую школу» и потому умнее и опытнее его в управлении никого нет. Самым мощным доводом в пользу какой-нибудь его идеи считает ставшую уже крылатой в Управлении фразу: «У нас в Москве так делали». Диктатор, сплетник, пакостник, глуп безмерно и потому, наверное, очень жесток.