Странно: я ловлю себя на том, что испытываю отвращение к евреям, хотя сам чистокровный еврей. Почему они так лютуют? Почему так безжалостны к людям и с наслаждением бьют по своим? Почему я — еврей — не смог найти общего языка с евреями Люшковым, Каганом, Дейчем, и вот теперь — Сербиновым? Почему они отвергают меня, а я их? Не потому ли, что я бескорыстно и безгранично предан моей родной большевистской партии, великому пролетарскому государству, вождю и учителю всех времен и народов, великому и прекрасному человеку товарищу Иосифу Виссарионовичу Сталину?
На этом запись заканчивалась, и Бироста после некоторых раздумий взялся за перо.
«В Краснодаре по инициативе то ли Малкина, то ли Сербинова меня назначили начальником отделения — первое повышение за семнадцать лет работы в органах госбезопасности… Это ни в коей мере не означает, что я принял складывающийся в Управлении стиль работы. Я категорически против извращенных методов ведения следствия, но, наученный горьким опытом, уже не демонстрирую свои убеждения, так как понял, что плетью обуха не перешибешь. Расследуя дела против участников правотроцкистских организаций, я, по возможности, стараюсь избегать применения мер физического воздействия к обвиняемым, стараюсь быть объективным при определении вины и пока мне это удается.
Вся работа отдела, которым руководит Шалавин, разбита на два участка. Первый — это следствие по делам правотроцкистской организации. На него брошены я, Зайберг, Дудоров и Исаков со своими отделениями. Второй участок — это следствие по казачье-белогвардейской контрреволюции, дела по которой готовятся на «тройку». Руководит этой работой Захарченко — заместитель Шалавина, привезенный Малкиным из Сочи. Непосредственный контроль за их работой осуществляют Малкин и Сербинов. Сюда брошен весь остальной состав 4-го отдела плюс специально созданная группа из числа других оперотделов, периферии, курсантов Харьковской пограншколы НКВД и молодого пополнения.
Кажется, что между Шалавиным и Сербиновым началась страшная драка. Некоторые начальники отделений принимают сторону сильного, то есть Сербинова, но я, несмотря на неприязненные чувства, которые испытываю ко всей этой своре, не вхожу ни в одну из группировок и со всеми поддерживаю ровные деловые отношения. Нейтралитет дает мне возможность сосредоточиться на делах и я уже показываю неплохие образцы работы. Начальники других подразделений начинают завидовать мне и упрекают в бесчестной близости к руководству. Мне на это наплевать, так как они ногтя моего не стоят. Я успешно, в совершенно нормальных условиях ведения следствия, без рукоприкладства и подтасовок развернул дела по Новороссийскому элеватору, краснодарской конторе «Заготзерно», Новороссийскому порту и ряд — на одиночек. Очень тяжело было разворачивать дело по «Заготзерну», так как кроме акта о порче зерна и двух арестованных мне ничего не передали. Дело пришлось вести вслепую, но в результате упорной работы мне Удалось «расколоть» обвиняемых и вскрыть правотроцкистскую вредительскую организацию.
Кажется, мне хотят поручить Жлобу. Его пребывание здесь держится в глубокой тайне. Все знают, что он арестован в Москве во время «сабантуя», устроенного им для друзей в парке Горького, но никто не знает, что дело к нему не клеится, что за полгода следствие по нему ни на шаг не продвинулось. Придется дело завершать мне. Не знаю, в чем там провинился легендарный комдив, только думаю, что мне с моим упорством удастся заставить его разоружиться перед партией и советским народом…»
В коридоре за дверью послышались возня, — топот ног. Дверь без стука отворилась и в кабинет торопливо вошли два конвоира. Один остался у двери, другой молча прошел к окну. Напуганный неожиданным вторжением и подчиняясь инстинкту самосохранения, Бироста схватил папку с записями и, бросив в сейф, запер на ключ. В этот миг дверь снова отворилась и в кабинет в сопровождении еще двух конвоиров в наручниках вошел Жлоба, а за ними ввалились комендант Управления Валухин и юный курсант из Харьковской пограншколы — его Бироста несколько раз видел в кабинете Захарченко во время проводившихся там допросов. Конвоиры по знаку Валухина удалились, оставив после себя удушливые запахи ваксы, табачно-водочного перегара и специфическую камерную вонь, которую ни с чем не спутать, не смешать.
— В чем дело, сержант? — спросил Бироста у Валухина тоном, выражающим недоумение.
Тот, поблескивая выпученными водянистыми глазами, неопределенно пожал плечами и буркнул, отворачивая лицо: от него тоже несло перегаром: