На очередном допросе я нащупал-таки у Жлобы слабые места. Он смертельно боялся изобличения его ближайшими друзьями-соратниками, бывшими партизанами. Я отобрал четверых из них, наиболее покладистых, и провел с ними серию очных ставок. Эффект был поразительный: прямо в их присутствии он признался в проведении работы, которую вполне можно признать как вражескую. Однако радость моя была преждевременной. Не таков Жлоба, чтобы сразу раз и навсегда сложить оружие. Он упорно сопротивлялся. За 25 дней моей напористой и кропотливой работы он несколько раз отказывался от признательных показаний, восстанавливался и снова все отрицал. Это была борьба нервов. Жлоба очень упрям, все время искал лазейки, чтобы выпутаться самому и вывести из-под следствия своих соучастников. Наконец сошлись на том, что он признал свою деятельность в Рисотресте вражеской, но категорически отверг злой умысел и объяснил все объективными причинами.
Посоветовавшись с Шалавиным, я решил, что собранных доказательств достаточно и через некоторое время готовый протокол, пока не подписанный Жлобой, отдал ему на корректировку. Сделав малозначительные правки, он направил его Сербинову. Вечером меня вызвал Малкин.
— Ну, что же, — доброжелательно заметил он, — хоть Жлоба и отрицает вражеский умысел, ты, на мой взгляд, в этом деле преуспел и вполне заслуживаешь поощрения. Единственный недостаток, который надо устранить: Жлоба скрыл свою связь с белоказачьим подпольем и по этому поводу его надо тщательно допросить.
Белоказачье подполье было в Управлении притчей во языцех. О нем говорили много, много работали и много разоблачали. И все-таки нарком не раз указывал на неудовлетворительные результаты и руководство Управления нацеливало личный состав на все новые и новые разоблачения. Никто не знает, есть ли оно в действительности. Я знаю ряд дел, направленных на рассмотрение Военной коллегии, в которых сплошная липа. От арестованных бывших участников белого движения методом физического воздействия выбивались нужные показания, затем эти показания объединялись в одном производстве, связывались между собой таким образом, что ранее незнакомые люди становились соучастниками, и дело готово. Делалось это, разумеется, не от хорошей жизни.
Три дня я бился со Жлобой, пытаясь выполнить поручение Малкина. Жлоба начисто все отрицал. Я решил дать ему неделю для размышлений и, когда по истечении срока по моему требованию его доставили в кабинет, я увидел, что над ним кто-то усердно поработал. Лицо его было в ссадинах и кровоподтеках, левый глаз надежно закрыт разбухшими веками. Я спросил, кто его так разукрасил. Он с усилием усмехнулся:
— Палач, которого вы недавно рекомендовали кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР.
Я промолчал. Что я мог ответить? Что Жлоба прав?.. Мы договорились. Жлоба подписал протокол не читая. И я направил его по инстанции. И хоть не покидает меня уверенность, что дело Жлобы я сотворил чистыми руками, — на душе неспокойно. А наводит на размышления и вселяет сомнения случай, который запомнился, потому что показался вопиющим. Параллельно со мной расследованием по белоказачьим формированиям занимались еще несколько следователей, в их числе Бродский. Как-то я зашел к нему в кабинет и увидел странную картину: Бродский и арестованный по делу Жлобы Чертков, лежа на полу, чертят какой-то план на карте Северного Кавказа. Я спросил, что происходит. Бродский, доверительно подмигнув мне, пояснил, что Чертков отмечает расстановку жлобинских повстанческих корпусов, дивизий, полков. Это была явная липа и я сказал об этом Бродскому, но тот лишь усмехнулся.
— Знаешь что, мировой следователь, — он приблизил свое лицо к моему и прошипел: — пошел-ка ты отсюда на х…!
Я доложил о происшествии Сербинову. Я сказал, что Чертков гонит Бродскому липу, а тот, не пережевывая, проглатывает ее. Сербинов был со мною краток:
— Ты закончил протокол допроса Жлобы?
— Закончил.
— Вот и прекрасно. — Он выразительно, но не злобно, как раньше, посмотрел на меня и, чеканя каждое слово, произнес: — А теперь иди туда, куда тебя послал Бродский.