Приезда в Новороссийск заместителя начальника Водного отдела НКВД СССР Ефимова, наделенного широкими полномочиями по контролю за ведением следствия, никто не ждал. Не вступая в тесный контакт с начальником Новороссийского ГО НКВД Сороковым и представителями краевого Управления, он в день прибытия потребовал созыва всего личного состава отдела. К началу совещания приехал запыхавшийся Малкин, который по телефону был предупрежден Дагиным о приезде Ефимова.
— Не знаю цели поездки, — сказал Дагин, — но настроен он по-боевому. Развесишь уши — влипнешь.
Отложив сверхсрочные дела, Малкин выехал в Новороссийск, но с первых минут встречи понял, «что истинных причин приезда Ефимова ему не понять, а разговоры о том о сем — это пустая трата времени, и он вознамерился сразу после совещания вернуться в Краснодар. Совещание уже подходило к концу, и Малкин приготовился объявить приказ НКВД об освобождении Сорокова от должности в связи с переходом на работу в краевой аппарат и о назначении на должность начальника горотдела Абакумова, как неожиданно для всех попросил слова Одерихин. Выйдя к трибуне и глядя прямо в глаза Ефимову, он заговорил в свойственной ему простодушно-открытой манере:
— Товарищ капитан! Вы много и хорошо говорили о бдительности, революционной законности и так далее. Мысли правильные, но не новые. Совершенно ничего не сказано о том, а как все-таки быть с конкретными фактами нарушений, как с ними бороться, если о них никто знать не желает и все смотрят на тебя, как на врага народа? Как быть, когда наркомат отмалчивается? Писать товарищу Сталину? Я назову вам конкретные, не единичные, всем сидящим в этом зале известные случаи незаконных арестов, фальсификации уголовных дел, применения пыток к арестованным. Достаточно ли у вас полномочий для того, чтобы довести эту полученную от меня информацию до сведения товарища Ежова, ЦК или Политбюро?
— Достаточно, — ответил Ефимов спокойно, — я как раз и рассчитывал на такой откровенный разговор. Выкладывайте.
Торопясь и захлебываясь от возмущения, Одерихин рассказал о фактах, которые излагал в рапортах на имя Безрукова, Сербинова, Малкина и Ежова, о «практике», которую проходил в УНКВД, и о том, как его обучали «службу служить», о применении к арестованным пыток, очевидцем которых оказался не по своей воле, об избиениях арестованных, в которых принимал непосредственное участие, о проводимых в эти дни массовых арестах националов.
— Вы говорите о бдительности, — заключил Одерихин. — Вещь хорошая, но по нашим временам дорогая. Я не знаю, во что обойдется мне это выступление, раньше, по крайней мере, мне угрожали «выбить нарследовательский дух» и пропустить через массовку. Так оно, вероятно, и будет, если не вмешается нарком, если в защиту коммуниста не скажет свое веское слово ЦК. Самое страшное из сказанного то, что руководство краевого Управления, толкая нас на нарушения, все время ссылается на установки НКВД и ЦК. Я хочу услышать от вас, представителя НКВД, есть ли в действительности такие установки ЦК и Наркомвнудела. Если есть, то чем они обоснованы и может ли в таком случае каждый из присутствующих в этом зале быть уверенным, что завтра, а может быть, уже сегодня он не подвергнется репрессиям по методике, которая получила у нас широкое распространение?
В зале наступила мертвая тишина. Все глаза устремились к Ефимову. Как поведет себя, что ответит?
— Я не для красного словца говорил о законности. Сказанное мной остается в силе, и коль задан прямой и смелый вопрос, еще раз подчеркну: ни ЦК, ни Наркомвнудел прямых установок на незаконное ведение следствия не давали и никогда не дадут.
— Прямых не давали. А косвенных?
Ефимов улыбнулся и доброжелательно посмотрел на Одерихина: