— Вот так, сразу? Без суда?
— Ну, что ты, что ты! Как же без суда! Пока мы тут с тобой слушали бредни поповского сынка…
— Чьи? — не понял Осипов.
— Газова. У него отец — сельский священник… Так вот, пока мы слушали его бредни, в актовом зале УНКВД состоялось закрытое заседание выездной сессии Верховного Суда. Двадцать минут работы — но какой! Жлобу разложили по полочкам и, несмотря на то, что он, подлец, Все отрицал, приговорили к вышке. Шлепнули сразу, как только огласили приговор.
— А обжалование? Или… просьба о помиловании?
— Какое обжалование?! По таким делам ЦИК жалобы не рассматривает. Ты удивлен?
— Естественно… Никогда бы не подумал… Неужели Жлоба действительно враг?
— Сергей Никитич! Опять ты за свое! Дело ведь слушалось в Верховном Суде Союза! А там судьи опытные. Сразу поняли, что к чему. Это ж не ты: столько каши с ним съел, а все еще сомневаешься.
— Да никакой каши я с ним не — ел, — поторопился откреститься от казненного Осипов. — Свела судьба в горкоме — вот и вся каша.
— Раньше, раньше свела! Ну да шут с ним. Тот наш спор выбрось из головы. Я о нем давно забыл.
«Как же так, — думал Осипов, временами отвлекаясь от происходящего на конференции, — Жлоба, большевик до мозга костей, легендарный комдив, которому Сталин обязан не только честью, но и жизнью, человек, столько сил отдавший борьбе за советскую власть — враг? Не может быть. Не мо-ожет быть! Это ошибка. Жлоба не враг. Жлоба не враг. Жлоба не враг, — отстукивало сердце. — Но приговор вынес Верховный Суд! — сопротивлялся мозг. — Вер-хов-ный Суд! Разве он может ошибаться? Разве ему можно ошибаться? Не понимаю. Ни-че-го не понимаю!»
Начались прения по докладу.
Мнения делегатов разделились. Одни называли доклад «беззубым, некритичным и несамокритичным», другие — выдержанным в духе текущего момента, содержательным и объективным. Одни обвиняли крайком партии в бездеятельности и приверженности к бюрократизму, в самоустранении от собственно партийной работы и чрезмерном увлечении хозяйственной деятельностью, другие, наоборот, упрекали за слабое руководство Советами, профсоюзами, транспортом, невнимание к оборонной работе и другим, жизненно важным вопросам, которые на местном уровне решались плохо или вовсе не решались.
При обсуждении общих вопросов выступающие не забывали о своих местнических интересах и, пользуясь «высокой трибуной», старались в меру своих способностей выпятить проблемы, которые для них казались наиболее важными.
«Разве такие вопросы решаются на Конференциях? — думал Осипов, слушая вздрагивающие от волнения голоса делегатов. — Неужели не понимают, что бьются головой о глухую стену?»
«Наивные люди», видимо, и впрямь не понимали, а может, понимали, да тешили себя надеждой, что уж их-то услышат, уж им-то пойдут навстречу! Высказав наболевшее, каждый считал своим долгом в заключение высказать свое яростное отношение к врагам партии и народа. Желание естественное, поскольку две трети доклада Газова было посвящено этому животрепещущему вопросу.
Развивая куцую мысль докладчика о вредительстве в области сельского хозяйства, нефтяной и лесной промышленности, секретарь Нефтегорского РК ВКП(б) Зеленков, недавно сменивший на этом посту арестованного предшественника, заявил:
— Враги навредили больше, чем сказал Газов. Они не только работали над тем, чтобы скрыть богатейшие месторождения нефти, чтобы затормозить, сорвать разведочные работы и таким образом задержать развитие нефтяной промышленности в крае. Они постоянно интересовались нефтегорскими нефтепромыслами, обводняли нефтяные пласты и выводили из строя скважины. Как результат — мы сегодня имеем огромное количество неработающих скважин. Враги издевательски относились к нашим колхозникам, делали все, чтобы у них не было ни хлеба, ни денег, и озлобляли их настолько, что сегодня мы уже имеем пятьсот хозяйств, вышедших из колхозов.
А в лесной промышленности? Сказать, что лесные ресурсы использовались лишь на пятьдесят процентов, как об этом заявил Газов, — значит ничего не сказать. Вредительство в этой отрасли народного хозяйства заключалось, главным образом, в том, что враги хищнически эксплуатировали лес, губили его, не производя насаждений, безжалостно разваливали лесную промышленность…
Осипов с интересом наблюдал за реакцией Газова, Ершова и Малкина, сидевших в президиуме, на острые замечания в их адрес. Наиболее терпимым был, пожалуй, Газов. Пряча недовольство, он упирался глазами в стол, за которым восседал президиум, и начинал тщательно разглаживать влажнеющей рукой зеленое сукно, а несколько успокоившись, кивал в знак одобрения: давай, мол, круши, придет и мой черед! Ершов, наоборот, по-гусиному вытягивал шею в сторону оратора и устремлял на него неподвижно-свирепый взгляд, словно хотел загипнотизировать его, парализовать волю. Когда это не удавалось, он резко втягивал голову в плечи, хватал карандаш и демонстративно размашисто начинал писать, возмущенно покачивая при этом головой и шевеля тонкими зловещими губами. Он никогда не признавал критики в свой адрес и не упускал случая, чтобы потом, по ходу дела, не отыграться на обидчике. Из глаз Малкина в это время струилась тихая грусть и он, откинув голову назад, замирал, пока кто-нибудь не задевал его тонким намеком или грубой, вызывающей критикой. Тогда он вздрагивал, угрожающе напрягался, в глазах его вспыхивал зловещий костер и он, не в силах сдержать себя, останавливал оратора репликой, сбивающей с толку, либо заставляющей терять самообладание и побуждающей говорить больше и резче, чем хотелось бы.