— И что?
— Думаю, что это неспроста.
— Думаешь… Почему молчал до сих пор? — в голосе Фриновского зазвучал металл.
— На собеседовании Ежов интересовался моим мнением о Люшкове. Я рассказал ему о своих наблюдениях…
— Ежов… С Дагиным надо было поделиться сомнениями!
— В том-то и дело, что сомнений не было. Такая фигура!
— Ладно, ладно! Не оправдывайся. Я тебя ни в чем не виню. Хорошо уж то, что обратил внимание и не выбросил из памяти… Значит, говоришь, ванный корпус? Туда есть доступ?
— Был. Через подземные коммуникации. Сейчас там червяк не проползет незамеченным. Все под контролем. Лично, своими руками все прощупал.
— Ага! Значит, сомнения все же закрались?
— Проверил на всякий случай. Вы полагаете, что не зря?
— Я полагаю, что Люшков постарается выслужиться перед новыми хозяевами. И японцы не замедлят этим воспользоваться: они давно охотятся за товарищем Сталиным.
— Значит…
— Значит, жди незваных гостей. Я доложу наркому. Сегодня же. Сам ничего не предпринимай — не осилишь. Это должна быть операция союзного масштаба.
75
— Ребята, — попросил Воронов конвоиров, когда вышли из здания крайкома, — не в службу, а в дружбу: заедем ко мне, я предупрежу домашних, сменю костюм на что-нибудь соответствующее. Новый и единственный — жаль, если испоганю в ваших подвалах.
— Зря беспокоишься, дядя, — отозвался один из конвоиров, — костюм тебе больше не понадобится. А домашних известят тогда, когда сочтут нужным. Так что не будем зря терять время.
— Но это же бесчеловечно, ребята!
— Бесчеловечно, дядя, нас подставлять. Твоя песня спета, а нам еще жить да жить.
— Да-да, — поспешно согласился Воронов и тяжело вздохнул. — Вероятно, вы правы. Ну что ж, поехали.
— В туалет можешь сходить, если хочешь, а то попадешь к Шашкину — не пустит. Он любит, когда арестованные в штаны оправляются.
— Да ладно уж, поехали.
Во двор въехали с тыльной стороны, в здание вошли, минуя дежурную часть Управления, поднялись на второй этаж к Шашкину.
— Ба-а, кого я вижу! — вскрикнул Шашкин, вскакивая с кресла. — А я уж думал, заблудился: нет и нет. Вздремнул, грешным делом, дожидаючись. Садись, дорогой! Садись, садись, покалякаем. — Воронов присел на предложенный стул. — Ну вот, Воронов, стало быть, ты и допрыгался. Значит, прав оказался Малкин, не там ты сидел, где тебе сидеть положено. Но теперь ошибка исправлена. Больно, конечно, падать с такой высоты, но что поделаешь! Жизнь — штука подлая. Мы за нее цепляемся, а она все норовит лягнуть, словно мачеха.
— Жизнь тут ни при чем.
— Ну как же ни при чем? Вот столкнулся ты с Сербиновым, она не выдержала напора и покатилась под уклон. Разве не так? И все, о чем ты мечтал — рухнуло. В один миг.
— Что вам от меня нужно?
— Немного. На основании показаний инженера «Лабзолото» Рожинова, некоторых других участников вредительской организации, осужденных по твоей инициативе, группа товарищей подготовила твои показания, то есть в будущем твои, когда ты их подпишешь.
— Показания о чем?
— О твоей троцкистской деятельности.
— Вы же знаете, что никакой троцкистской деятельностью я не занимался. Я честный большевик, до конца предан сталинскому руководству…
— Знаю, дорогой, знаю. Но об этом не знают и никогда не узнают твои судьи, будущие судьи. Для них ты будешь таким, каким тебя представят им Рожинов и иже с ним.
— И вы с Сербиновым?
— И я с Сербиновым. И как бы ты ни юлил, тебе уже не выкрутиться. Поэтому мой совет — немедленно подписать все, что я тебе предложу, и спокойно, с достоинством принять удары судьбы. Выдержишь — считай, что родился в рубашке.
— А если не подпишу?
— Я буду тебя медленно и мучительно убивать. Вот тогда ты уже точно не выдержишь.
— Оклеветать себя — значит предать партию. Я не подпишу показаний, сочиненных «группой товарищей». Я не дам повода для торжества беззакония.
— Ха-ха-ха! — радостно рассмеялся Шашкин. — Спасибо, Воронов, рассмешил. За это я тебя сегодня бить не буду. Проведу очную ставку с Рожиновым и пойдешь отдыхать. Не возражаешь? — он поднял телефонную трубку и кому-то на том конце провода приказал доставить Рожинова. — Башка трещит, — сказал он доверительно, — вчера маленько перебрал, хотел отдохнуть, а тут тебя черти принесли…
Привели Рожинова. Воронов не сразу узнал в угрюмом старике с потухшим взором и скорбными складками у беззубого рта некогда крепкого, энергичного инженера с большими веселыми глазами и широкой белозубой улыбкой.