Берия выступил с неожиданным уклоном: он говорил о земледелии, О колхозном строительстве и с этих позиций рассматривал все остальное.
— Партия, Ленин, Сталин всегда ставили в центр внимания вопросы политики партии в деревне, придавая исключительное значение социалистической реконструкции хозяйства, — говорил он, часто отрываясь от текста и устремляя взор куда-то поверх голов депутатов. — Не случайно, что разоблаченные и разгромленные враги народа, все эти троцкие, бухарины, рыковы, зиновьевы и другие предатели и изменники, на протяжении многих лет подвергали злобным ожесточенным провокационным атакам ленинско-сталинскую линию нашей партии в крестьянском вопросе, пытаясь разрушить союз рабочего класса с крестьянством, сорвать дело социалистического переустройства сельского хозяйства… Партия большевиков под мудрым руководством великого Сталина сплотила вокруг себя рабочий класс и многомиллионное крестьянство, разгромила врагов и обеспечила победу колхозного строя…
Рисуя картину счастливой зажиточной жизни грузинского крестьянства, он сказал, что «на колхозных полях Грузии, в домах грузинских колхозников поются песни о радости труда, о горячей любви и преданности тому, кто выковал счастье и свободу народов — товарищу Сталину».
«Лирика, — подумал Малкин. — Лирика и не более того. Ты скажи, как думаешь бороться с врагами. Какими методами?»
Берия вел себя так, словно не к нему обращался своими мыслями Малкин. Он упорно обходил тему вредительства, как будто для него этой проблемы вообще не существовало. Если Хрущев в докладе главной причиной срыва срока открытия сельскохозяйственной выставки назвал массовое вредительство в системе Наркомзема и в самом выставочном комитете, то Берия отнес это на счет ошибок. «В выставочном комитете, — сказал он в конце своего пространного выступления, — имела место большая организационная неразбериха: часто менялись планы и сроки представления экспонатов, изменялась сама тематика показа достижений сельского хозяйства», в результате «значительная часть экспонатов погибла, а что уцелело — находится в жалком состоянии», Поддержав Хрущева по вопросу переноса срока открытия выставки на 1939 год, он выразил уверенность, что это даст возможность подготовиться, а Наркомзему и Комитету — учесть критические замечания и устранить имеющиеся в их работе серьезные ошибки и недостатки.
«Ошибки и недостатки!» Для Малкина эти слова много значили. Он почувствовал в них угрозу собственной безопасности. Интуитивно понял: если Берия утвердится в НКВД — быть беде. И опрокинется она прежде всего на головы нынешнего кадрового состава НКВД, на тех, кто, подчиняясь воле ВКП(б) и Ежова, игнорировал такие простые понятия, как ошибка, неумение организовать, видел во всем только умысел, только вредительство.
21 августа Вторая сессия Верховного Совета СССР завершила работу. Депутаты разъезжались по домам с чувством исполненного долга. Они искренне верили, что принятые ими решения действительно нужны народу, и будут служить ему только во благо.
Возвратившись в Краснодар, Малкин прямо с вокзала поехал в Управление. Сербинов доложил обстановку в крае. Безруков похвастался успехами в деле Осипова.
— Молодцы, — расплылся в довольной улыбке Малкин. — На вас можно положиться. И хоть вы устали, все-таки пришлось и мой воз тащить, придется потерпеть еще три-четыре дня: перед вашим приходом звонил Ершов, потребовал, чтобы я немедленно выехал с ним в Сочи.
— Вы дома не были? — спросил Сербинов.
— Пока нет. А что?
— Утром звонила жена. Приболела.
— Ничего. Баба здоровая — выдюжит. Заеду поздороваться и попрощаться.
— Если с нею что серьезное, я могу поехать с Ершовым…
— Нет-нет, Ершова я беру на себя. Человек капризный, не угодишь — горя не оберешься. С моим мнением он хоть немного считается.
Сербинов с Безруковым переглянулись, замялись. Малкин, почувствовал неладное.
— Ну-ну! Что там у вас еще? Говорите!
— У нас небольшое ЧП, Иван Павлович.
— Говорите, — приказал Малкин.
— Ильин, подручный Осипова, пытался убить нашего следователя Скирко.
— И что ему помешало? Почему не убил? Мне, что ли, за него это делать?
— Иван Павлович…
— Что Иван Павлович! Иван Павлович… Этого придурка, если в ближайшее время никто не убьет — придется гнать из органов. Ни интеллекта, ни интуиции… Как это произошло?
— После физмер.
— Вот видите! Я же говорил! Ни на что не способен! После применения физических мер воздействия у арестованного хватает сил чтобы покуситься на его, дурака, жизнь!