— Там не так, Иван Павлович, — засуетился Сербинов. — Там иная ситуация. Скирко по показаниям Матюты и Фетисенко составил протокол и предложил Ильину подписать. Тот послал его на три буквы. Так возились три дня. Естественно, Скирко несколько раз доставал Ильина…
— Чем?
— Ну, там у него была сучковатая палка… Ильин озверел, изорвал протокол в клочья, схватил графин с водой и дернул им по голове Скирко. Тот свалился без чувств, а Ильин взял у него пистолет и застрелился.
— Так просто? Даже не пытался сбежать?
— Куда ж отсюда бежать? Все перекрыто.
— Ты не знаешь Ильина, Михаил. Это был великолепный чекист. Будь все так, как ты рассказал, он бы вас перещелкал всех, как куропаток.
— Возможно, — пожал плечами Сербинов. — Но он предпочел иное.
— Врете вы все. Небось застрелили, а теперь валите на мертвого.
— Есть очевидцы, Иван Павлович, — подал голос Безруков. — Когда Скирко очнулся и увидел окровавленного Ильина, он выбежал в коридор и снова потерял сознание. Там его и подобрали сотрудники.
— Да ладно, — махнул рукой Малкин. — Куда дели Ильина?
— Вывезли за город вместе с другими. Как положено.
— Родственникам сообщили?
— Нет, — ответил Сербинов. — Я думаю пока не следует. Да и вообще, может быть не следует?
— Правильно. Не надо. Скирко очухался?
— Почти. Звезданул он его, конечно, крепко.
— Десять суток ареста. На хлеб и на воду. Жаль, что Ильин не догадался застрелить его. Большую оказал бы услугу органам. Если, конечно, то, что вы рассказали, правда. Документально все оформите так, чтобы комар носа не подточил.
— Хорошо, Иван Павлович. Я возьму под свой личный контроль, — пообещал Сербинов, довольный, что гроза миновала.
Оставшись один, Малкин позвонил Ершову.
— Привет, Володя, это я.
— Привет! Когда вернулся?
— Только с поезда. Слушай! Махнем в Сочи, а? Устал, нужна разрядка. И впечатлений масса.
— Что, прямо сейчас?
— Ну да. Я только забегу домой, отмечусь.
— Хорошо. Доложу Газову и поедем. Транспорт твой?
— Как хочешь.
— Тогда заезжай за мной в крайком.
— Подругу возьмешь с собой?
— Зачем? — засмеялся Ершов. — Разве дрова в лес возят?
— Твоя правда. Появится желание размяться — Кабаев найдет. Жди. Я быстро.
В машине о делах не говорили. Судачили о разном. Травили анекдоты. Делились впечатлениями от дороги, дремали. Шофера остерегались.
— Хрен его знает, на кого он работает, — предупредил Малкин Ершова в одной из поездок, — может, на центр, может, на Сербинова, а может, на иностранную разведку. Человек новый, недавно назначили, причем, заметь, по протекции оттуда.
Кабаев встретил гостей радушно.
— Куда изволите? — спросил он шутливо. — Может на Красную Поляну?
— Зачем так грубо, Ваня? — в тон ему ответил Малкин. — Семь часов болтались по серпантину, а ты нас опять в машину? Давай к морю. Ой, как не терпится смыть с себя московскую грязь!
— Ты в прямом смысле? — уточнил Ершов.
— В самом прямом… А форельки приготовил? — спросил у Кабаева.
— А как же!
— И девчата есть подходящие? — как бы в шутку спросил Малкин.
— Найдем.
— Найдем… Их не искать надо, а иметь. И не каких-нибудь, а самых-самых! Чтоб потом было по ком тосковать!
— Будете, будете тосковать, — засмеялся Кабаев. — Еще как будете! Тут приблудились две медсестрички… Рязанские, между прочим, Иван Павлович, землячки ваши… Но, я думаю, их с собой не возьмем? Хочется поговорить… Шашкина пригласить?
— Конечно, конечно! Как он, кстати? Осваивается?
— Работает.
— Что так скупо? Не подходит?
— Ну-у… — Кабаев замялся и ответил уклончиво: — Проявить себя не успел… Надо присмотреться.
— Так ты ж его знаешь по Армавиру!
— В том-то и дело, что мало знаю.
— Ну, присматривайся, присматривайся. Он, конечно, не из умных, но делу предан. Уверяю, не подведет.
— Будем надеяться.
Вечером поехали к морю. Расположились в укромном месте, спрятанном от людских глаз. Тишина, только плещется море.
— Безопасность гарантируешь? — показал Ершов на заросли орешника.
— Обижаешь, начальник, — Малкин, грустно улыбаясь, посмотрел в морскую даль. — Ты что ж, меня и в грош не ставишь?
— Ты не в счет.
— Почему не в счет? Ванюшка — мой друг. А он меня никогда не подводил.
— Да не о том я, — слукавил Ершов. — Змей боюсь… вернее, не боюсь, а… брезгую.
— Змея не человек. Не захочешь — не укусит.