Сербинов был уверен, что имея такой материал, он в любое время может положить Ершова на лопатки. А рядом с ним Малкина. Другое дело — когда. Сейчас пока это невыгодно.
80
Фальсификацию дела Воронова Шашкин поручил известному в управлении заплечных дел мастеру младшему лейтенанту госбезопасности Фонштейну. Внешне безобидный, с красивыми задумчивыми глазами и умным интеллигентным лицом, Фонштейн оказался зверски свирепым и нрав свой звериный проявил сразу, как только приступил к допросу. Собственно допроса, как такового, не было. Фонштейн приказал арестованному сесть за приставной стол, бросил ему в лицо несколько схваченных скрепкой страниц печатного текста и сурово спросил:
— Ты это читал?
— Читал, — прохрипел Воронов и закашлялся.
— Признаешь?
— Разумеется, нет.
— Ага… Значит, ты по-прежнему не намерен разоружаться перед партией и продолжаешь твердо стоять на троцкистских позициях? — глаза следователя стали наливаться кровью. — И после этого ты надеешься выйти отсюда живым?
— Я надеюсь, что ошибка вскроется.
— Кто ее будет вскрывать? Сербинов? Малкин? А может, Ершов?
— Вы.
— Я? Да ты что, Воронов, опупел? Мне приказано доказать твою виновность, а ты… Доказать, понял? И я это сделаю с удовольствием. Итак, ты ничего не понял и продолжаешь борьбу со следствием. Так я тебя понимаю?
— Если мое нежелание поддакивать заведомой клевете вы называете борьбой, то — да.
— Захаров! — крикнул Фонштейн в приоткрытую дверь и в кабинете в тот же миг появился крепкий детина в измятой форме. — Займись им!
Захаров бил искусно, со знанием дела, причиняя каждым ударом острую мучительную боль. Первым, едва уловимым движением руки он свалил жертву на пол и стал терзать ее ногами. Бил прицельно, с вывертом, безжалостно, деловито и долго, до тех пор, пока Фонштейн не подал знак рукой.
— Хватит, а то, чего доброго, окочурится. Ну что, Воронов? Поумнел? Теперь-то, наверное, подпишешь?
— Нет!
— Твердо, твердо стоишь на троцкистской платформе. Ну что ж, погляжу на тебя через недельку после нашей, ленинско-сталинской «стойки». Знаешь, что это такое? Нет? Узнаешь. Дам тебе для начала четверо суток без сна, без еды, без питья с перерывом на мордобой.
— Вы не имеете права! — ужаснулся Воронов.
— Чего? — губы Фонштейна искривились в мерзкой ухмылке. — Права? Наивный ты, Воронов! Был таким большим начальником, а дурак. О чьих правах говоришь? О своих? Ну ты подумай, а? Он говорит о правах! Да ты ж козявка, Воронов! Ко-зяв-ка! А какие права у козявки? Возьму сейчас вот так вот, придавлю ногтем к крышке стола, и нет тебя. Понял? Так что думай сейчас не о правах, — сказал назидательно, — а о том, как выжить, потому что жить тебе или не жить — целиком и полностью зависит от меня. И от него, — Фонштейн кивнул на Захарова. — Каждый, кто соприкасается с тобой в этих стенах, запросто может умертвить тебя без всяких последствий для себя. Понял? Такой у нас большевистский порядок: с контрой не церемонимся. Спишем по акту как умершего от отека легких, и поминай как звали…