На «стойке» Воронов провел четверо суток. Ровно столько, сколько определил Фонштейн. Сменялись стражи, а Воронов стоял. Стоял и думал о превратностях судьбы, на редкость странной и непонятной. Периодически его били. Били изощренно и безжалостно. На его душераздирающие крики никто не реагировал: здесь, на Красной, 3, в здании бывшего Екатеринодарского окружного суда, обнесенном чекистами высоким глухим деревянным забором, чужую боль не воспринимал никто.
Однажды ночью Фонштейн ввалился в комнату, где Воронов с четырьмя другими несчастными отбывали «стойку». Был он хмельной и радостно возбужденный.
— Воронов, т-твою мать! Не надоело стоять? Вот дурень! Ну на хрена тебе все это нужно? На что ты рассчитываешь? На чудо? Так у нас чудес не бывает!.. Хоть ты и зловредный, но я тебе сейчас растолкую. Вот иди сюда! Иди, иди, не бойся, бить не буду. — Воронов, с трудом переставляя отекшие ноги, подошел к столу. — Присядь, разрешаю. Смотри: — следователь взял чистый лист бумаги и карандаш. — Вот круг… Рисую, видишь? Вот такой большой круг. А эти разрывы — выходы. Два. Один узкий, совсем махонький, другой — широкий, в четверть круга. Видишь? Вот здесь, в центре — ты, — он быстро и ловко изобразил в круге маленького человечка с опущенной головой и завернутыми за спину руками. — Тебе надо выбраться отсюда. Куда подашься? Какой выход предпочтешь? Широкий — это в лагерь. Признаешься в том, что тебе инкриминируют, покаешься — тебя осудят, ты отбудешь положенный срок в местах не столь отдаленных и свободен. Морщишься? Не нравится? Тогда остается этот выход, узкий — выход на волю. Ты доказываешь свою невиновность и тебя освобождают. Это ты так думаешь: разберутся, мол, и освободят. А ху-ху не хо-хо? Вот здесь в узком проходе стоит Малкин, — Фонштейн нарисовал прямоугольник, перекрывший выход. — Преграда, которую тебе не преодолеть ни-ког-да. Знаешь, почему? Потому что ты арестован и исключен из партии по его инициативе. Ты — бывший партработник, состоявший на учете в ЦК. Состоявший — это я перебрал. Состоящий. Потому что о твоем аресте в ЦК пока никто не знает. Что скажет ЦК, когда узнает, что ты был арестован, а затем выпущен? Как отреагирует? Э-э, глаза заблестели! Понял, да? Правильно понял! Он скажет: «На хрена мне такой крайком и такой начальник УНКВД, которые ни за что ни про что арестовывают ответственных партработников, а затем выпускают?» Подумают и тогда Малкин с Сербиновым, а возможно, и Газов с Ершовым займут твое место в круге, только выходы из него будут нести уже иную смысловую нагрузку: узкий — в лагеря, широкий — к траншее, у которой без промаха стреляют в затылок. Так что, подставят они свои головы вместо тебя? Вот то-то и оно! Поэтому неважно, что ты не троцкист, что ты не давал Рожинову указаний о свертывании золотодобычи на Кубани. Важно, что ты арестован и должен обязательно предстать перед судом и там признать свою вину так же, как здесь, покаяться, как это сделал в свое время Рожинов, который, кстати, никакой не враг, а сидит по твоему оговору. Как видишь, выход у тебя один — в лагерь, и я его тебе настоятельно рекомендую. Есть, правда, и третий выход. Я его здесь не изображаю, потому что это выход для Малкина и компании: нашими руками они убивают тебя, актируют и все. Ты понял? Если нет — извини, популярней разъяснить не могу. А теперь думай, выбирай в моем круге свой выход. Сегодня до утра бить тебя не будут, чтобы ты мог все обдумать в нормальной обстановке. Обдумать и решить. Упрешься — что ж… А теперь займи свое место у стены.
81
Конец августа и весь сентябрь Осипов как мог боролся за свою жизнь. Он наотрез отрицал существование в горкоме троцкистской организации. Обвинение в подготовке к террактам против руководителей партии и правительства называл бредом людей с нарушенной психикой. Его жестоко били. В ход шли сучковатые палки, обрубки медного кабеля. Его топтали ногами, душили смесью скипидара и нашатырного спирта, снова били…
Осипов предчувствовал близкий конец и с нетерпением ждал этого момента: что угодно — только бы избавиться от этих вечных нечеловеческих мук. Заснуть бы. Заснуть и не проснуться. И вдруг ему стало страшно. Умереть здесь, в зловонной камере, с клеймом врага партии и народа? Разве для этого жил? Ради этого выдержал столько мук? А что скажут жена, дочь? Проклянут за то, что выставил их на позор и был таков? Мне-то, мертвому, все равно, мертвые сраму не имут, а каково им, оставшимся жить? Он представил себе как один за другим отрекаются от них друзья, как, словно от прокаженных, шарахаются в сторону знакомые — только бы не встретиться лицом к лицу, не заговорить, не навлечь на себя подозрение в связи с членами семьи врага народа… Нет! Ни за что! Надо бороться. Надо менять тактику. Надо выжить. Надо дожить до суда и рассказать людям о застенках НКВД, о нечеловеческих пытках, об издевательствах над людьми, о разгуле беззакония в стенах учреждения, призванного стоять на страже добра и справедливости.