«Накануне ареста, — писал Осипов, — мне удалось устроить обструкцию руководству УНКВД и секретарю крайкома Ершову, в результате чего на 7-й городской партконференции Ершов был подвергнут делегатами резкой и несправедливой критике, а ответственный работник УНКВД Сербинов не был избран делегатом на краевую партконференцию по подозрению в шпионаже в пользу Польши. Заветной моей целью было организовать террористический акт против Малкина, Ершова, Сербинова и, возможно, Газова, а если удастся — против товарища Сталина и его соратников. Спасибо доблестной советской разведке, которая вовремя схватила меня за руку и не дала совершить непоправимое».
— Николай Корнеевич, — обратился Осипов к Безрукову, закончив писать, — а как ведут себя Литвинов, Ильин, Галанов? Они дают показания? Почему вы не организуете нам встречи, чтобы обсудить отдельные моменты в нашей вражеской работе?
— Они дают показания. Встречи, о которых вы говорите, называются очными ставками. Очные ставки проводятся лишь тогда, когда у арестованных по одному делу обнаруживаются в показаниях противоречия, мешающие установить истину. У вас, или в ваших показаниях, таких противоречий нет, значит, очная ставка нецелесообразна.
— А почему не слышно стало Ильина? С ним так активно работали и вдруг — молчок?
— Вас это очень волнует?
— Николай Корнеич! Мы с вами прекрасно знаем, что все написанное мной в этом протоколе — туфта от начала до конца. Написал потому, что не вижу иного выхода. То же остальные: честнейшие люди. Почему же меня не должна волновать судьба соратника, который попал в эту переделку только из-за моей принципиальной позиции по отношению к Малкину?
— Вас интересует конкретно Ильин?
— Да. Он особенно. Потому что знаю, как он принципиален и горяч.
— Горяч — это вы сказали точно. Буду откровенен, Сергей Никитич: Ильин покончил жизнь самоубийством.
Осипов посмотрел на Безрукова невидящими глазами, несколько раз отрицательно качнул головой, затем шепотом произнес:
— Не может быть, Безруков. Не может быть. У вас покончить с собой невозможно. Я бы давно это сделал.
— Ильин бывший чекист. Ему оказалось по силам.
— Как он это сделал?
— Просто. Шарахнул следователя графином по голове, разоружил его и застрелился.
— Он согласился давать показания?
— Нет. Вернее — да. Первый вариант им подписан.
— Нет… Вернее — да… Врете вы все. Он молчал и за это вы убили его. Врете! Это я раскис, а он до конца остался честным. Застрелился… Я слышал, как его били. А выстрела не было. Не было выстрела!
Осипов помолчал, сжав голову ладонями, и вдруг резко выпрямился, схватил исписанные листы, изорвал их в клочья и швырнул на стол.
— Зря, Сергей Никитич, — сказал Безруков спокойно. — Это не по-мужски. Теперь придется начинать все сначала.
82
— Дурак ты, Безруков, и не лечишься, — заключил Малкин, выслушав доклад о случившемся. — Жаль, что у тебя на столе не оказалось графина.
— При чем здесь графин?
— При том. Пустил бы он тебе дурную кровь по примеру Ильина… — Малкин помолчал, тяжело вздохнул. — Как он себя чувствует?
— Неважно.
— Дай ему успокоиться. Убеди, чтобы восстановился. Разорванный протокол соберите, пусть перепишет… Топчетесь вы на месте. Какого черта? Литвинов с Галановым молчат, Ильин застрелился, Осипов бесится… Я вижу, что тебе морально с ними тяжело. Как только Осипов восстановится — возьми у него показания на Михайлова и передай дело Биросте. Пусть фабрикует центральный террор. Надо их добить и как можно скорее.
— Не доказан местный, а вы уже на центральный.
— Одно другому не мешает. Зацепки есть — мы об этом говорили. А чтобы не бесились, как Осипов, сегодня же дай команду арестовать всех жен.
— А что с детьми? У многих — маленькие.
— Отдай родственникам — выходят. У Осиповой, я знаю, сестра работает в детдоме… Чьих не сможешь пристроить — определи в наш, пересыльный, что на Дмитровской дамбе. Оттуда — в Ставропольский, Малая Джалга, кажется. Вот так. И подтянись! Я вижу, ты расслабился. Дави на Биросту. Чтобы к новому году дело было готово.