— Хороший человек, — улыбнулась Рукавцова.
— Если кто из охраны будет вмешиваться в вопросы твоей компетенции… ну, скажем, предлагать свои услуги, связанные с обслуживанием Блюхеров, — не доверяй и немедленно докладывай. Контролируй повара. Скажу прямо: мне он доверия особого не внушает. Договорились? — закончил Малкин беседу традиционным вопросом.
— Договорились.
— Тогда свободна. Можешь идти. Ну что? — спросил он Кабаева, когда за Рукавцовой захлопнулась дверь. — Вроде баба ничего?
— Старается. Семейство Блюхеров очень к ней привязано. Мальчонка — восьмимесячный сын Блюхера — совсем доходил. Выходила. Любит детей, а своих нет. Никак не может создать собственную семью.
— Здесь и не получится. Курорт. Понаедут кобели-красавцы, вскружат голову, наобещают с три короба и поминай, как звали. Ищет не там.
На следующий день Малкин посетил дачу Калинина. Изучил дислокацию постов, встретился с личным составом, с обслугой. На одной из аллей парка встретил Аллилуева — военного комиссара Автоброневого управления Красной Армии, который стоял у аллеи понурый и бледный, наблюдал за спорой работой молодого седовласого садовника. Малкин подошел к нему, поприветствовал, тот оглянулся, узнал, улыбнулся.
— А я думаю, что это главный сочинский страж не появляется? Раньше чаще бывал.
— Изменилась обстановка, товарищ комиссар.
— Стало больше забот?
— Значительно. Теперь на мне краевое управление НКВД.
— Повысили? Поздравляю.
— Спасибо. А вы, я вижу, скучаете?
Аллилуев вздохнул и безнадежно махнул рукой.
— Знаешь, как-то не по себе. Ни море, ни Мацеста не помогают. Тяжко.
— На даче Ворошилова Блюхер с семьей. Навестите, развейтесь.
— А что — это идея. Созвонюсь, договорюсь о встрече.
Расставаясь, Аллилуев тепло пожал руку Малкина:
— Успехов тебе, майор.
Вечером Малкин рассказал Кабаеву о состоявшейся встрече.
— Что-то много у тебя собралось опальных. Блюхер, Аллилуев, Чкалов… с самоваром.
— Чкалов-то, наверное, не из их числа?
— Из их, Ваня, из их. Бегут от него друзья, отворачиваются. А это дурной признак.
— Ну и жизнь, — обреченно вздохнул Кабаев. — Хоть с моста да в воду.
— Не говори глупостей. И займись этим порученцем, как его?
— Лемешко?
— Надо фиксировать каждый его шаг. Установи все его связи и связи связей. То же с поваром. Они, правда, люди не наши, присланы Москвой, но у них тоже головы есть на плечах, и если надумают отравить, или еще что — подставят наших. И садовнику тому, седовласому, найди другую профессию.
— На даче Ворошилова таких нет.
— Я имею в виду дачу Калинина. Видел я, как он резал розы… словно через кустарник пробирался. Аллилуев, тоже понял, стоял наблюдал. Настоящий садовник режет розы с любовью, а этот…
Кабаев рассмеялся:
— Ну, Иван Павлович! Заметили! Я сам «за», только где их наберешь, настоящих садовников? Ваше замечание я учту. Заставлю его днем и ночью по всему Сочи обрезать розы — научится. Он парень надежный, Иван Павлович! Что касается Аллилуева, так он ведь не дурак и понимает, что в обслуге в основном наши люди. В его же интересах.
— Не завидую я им, тем, кто под нашей опекой, — признался Малкин. — Каждый шаг под контролем. Что это за жизнь? На месте Аллилуева затесался бы я куда-нибудь в лес, к реке, да мало ли куда, подальше от таких «своих». Завтра я уезжаю. Скопилась масса дел на «тройку», нужно рассортировать и кое-что отправить в Москву.
— Есть возврат?
— Из Москвы есть. С «тройкой» проще — как говорят: «своя рука владыка».
— Много идет на «вышку»?
— Очень. Расстрельщики не успевают, а содержать негде. Думаю применить московский метод.
— Что-то эффективнее?
— Намного! Жиденыш какой-то придумал: Берг, что ли? Не буду врать — точно не помню. А дело несложное: берешь хлебный фургон, подводишь в кузов выхлопные газы, загружаешь приговоренных. Пока довезешь до «свалки» — заснут, как праведники. Тихо и навеки.
— Не надо, Ваня! Не бери на себя это! — Кабаев с мольбой в глазах посмотрел на Малкина. — Такого нам не простят и через столетия.
— А ты думаешь, иное простят? Мы исполняем чужую волю, а методы исполнения надо совершенствовать. И хватит жалеть людей! Терпеливые заслуживают того, чтобы над ними измывались.
84
Фонштейн был остр умом и горазд на выдумки. Дело свое знал в совершенстве, исполнял его самозабвенно. К подследственным кипел лютой ненавистью, был жесток в обращении с ними и беспощаден. Меры физического воздействия применял играючи, с бесшабашной удалью. Смело взваливал на себя ответственность за промахи руководства управления и потому негласно пользовался его покровительством. Безнадежные дела Шашкин поручал только ему, потому что знал, что Фонштейн не подведет, вытащит, а тот из кожи лез, чтобы оправдать доверие. И оправдывал. И дело тут вовсе не в том, что он был на «ты» с юриспруденцией, а в том, что изучив опыт товарищей по оружию в вопросах фальсификации, разработал собственную методику выбивания показаний, пусть неправедную, но зато эффективную. Приняв к производству дело Воронова и тщательно изучив его, Фонштейн обнаружил там сплошную липу. Фактически никакого дела не существовало, был лишь арестованный и страстное желание руководства крайкома ВКП(б) и УНКВД упечь его подальше. Фонштейн счел для себя почетной обязанностью создать дело и довести его до логического конца.