— Что случилось? — спросил, растерянно озираясь. — Чего он лютует?
— Кто? — притворился Фонштейн несведущим.
— Сербинов, кто ж еще?
— Не знаю. Пойдем, поддержу, в случае чего…
— Ты где болтаешься? — набросился Сербинов на Березкина, как только тот переступил порог кабинета. — Полдня ищу, не могу найти! Тебя что, приковывать к столу наручниками? Где был?
— Так… у себя, — удивился Березкин. — На Красной, три. Как передали, что нужно к вам, так сразу и сорвался.
— Оно и видно, что сорвался! Для такого кобеля до управления пять минут ходу. А ты сколько времени потратил? Полчаса! Будешь так работать — выгоню к чертовой матери — из органов… Почему у тебя Воронов до сих пор не в сознанке?
— Я им не занимаюсь. Шашкин поручил его Фонштейну и приказал мне не вмешиваться.
— А ты и рад стараться… Видал, какой индивидуалист сыскался! Сейчас же прими дело к своему производству! Немедленно! И чтобы не позже середины октября подготовил его на ВК. Понял?
— А Фонштейн? — обиделся Березкин.
— У Фонштейна без этой мелочевки дел хватает! Взяли моду: как тянет человек, так его нагружают и нагружают.
— Хорошо, я приму, — Березкин злобно посмотрел на Фонштейна. — Как прикажете. Только менять коней на переправе — оно, знаете, как-то не того…
— Иди, Фонштейн, передай Березкину дело. Растолкуй, что и как. Менять коней на переправе… Ишь, куда понесло! — сказал Сербинов и криво усмехнулся.
85
Почти две недели Осипов отлеживался в «своей» одиночке. Почти ежедневно к нему приходил тюремный врач, молча брал руку, шевеля губами, отсчитывал пульс, жесткими пальцами выворачивал веки, прощупывал голову, живот, ребра, позвоночник.
— Здесь болит?
— Да.
— А здесь?
— Очень.
— Вот так?
— Больно.
— Да-а, — доктор втягивал губы, прижимая к зубам, — дело серьезное, придется полежать. От меня, правда, требуют заключение, что ты здоров, но как же я… Нет, я не могу. Клятва Гиппократа и прочее… Я же человек гуманной профессии. Нет, голубчик, полежите, отдохните, наберитесь сил… Вы же продолжаете бороться?
— Не знаю, на сколько меня хватит.
— Да хватит ли? — усомнился доктор. — Зря измываетесь над собой, голубчик. Занятие бессмысленное и вредное. Никого… Нет, никого не могу назвать, кто бы выстоял и победил. Все в конце концов уступали напору. Уступите им, голубчик, пропади они пропадом. Если суждено умереть, так умрите тихо, без мук.
— Я не собираюсь пока умирать, — слабо возразил Осипов.
— Сие зависит не от вас. Эта стая не щадит никого.
После ухода доктора в камеру бросили окровавленного человека. Он бредил, звал на помощь, стонал и плакал. Пальцы левой руки были без ногтей, свежие раны пузырились кровью. Осипов с ужасом смотрел на вздрагивающее тело несчастного и пальцы его левой руки пронзило острой болью. «Как же так, — думал он, наполняясь ужасом, — к чему мы идем? Где же надзирающий прокурор? Где партия? Почему допускают такое? Газеты пестрят информацией о судах и казнях, радио то и дело сообщает о новых разоблачениях, кинохроника показывает многотысячные митинги, на которых клеймят позором врагов народа. Что происходит?
Снова зазвякали запоры, дверь открылась, вошли гэбэшники, доставившие в камеру истерзанного человека.
— Вы Осипов? — спросили доброжелательно.
— Да.
— Ошиблись дверью, — бросили на ходу, взяли незнакомца под мышки и выволокли в коридор.
Беседа с доктором и вид искалеченного пытками человека растревожили Осипова и он долго не мог успокоиться: то он вскрикивал от боли в левой руке — ему казалось, что у него тоже сорваны ногти, то сверлила мозг оброненная доктором фраза: «Уступите им, пропади они пропадом!» И во сне он изнемогал от отчаянья, ходил за Безруковым и просил дать возможность подписать показания, а тот убегал, фыркал и взбрыкивал радостным жеребенком, и хохотал безумолчно и неприлично.
На следующий день к нему подселили новичка — мужчину его возраста, назвавшегося при знакомстве заместителем директора мясокомбината из Новороссийска. Осипов обрадовался: вдвоем легче коротать тягучие дни ожидания.
Расстелив на жестком цементном полу замызганный тюремный матрац, небрежно брошенный надзирателем, Иван Сергеевич — так он отрекомендовался Осипову, прилег, подложил руки под голову и затих, уставившись на маленькое окошко под потолком, забранное густой решеткой из толстых металлических прутьев. Видно, думы томили душу; он стал вздыхать, переворачиваться с боку на бок, потом резко приподнявшись, завернул часть матраца, прислонив ее к стене и сел, навалившись на нее спиной.