— Черт-те что, — сказал с горечью, не глядя на Осипова. — За последние пять лет — третий арест.
— За что, если не секрет? — заинтересованно спросил Осипов.
— Не секрет. Первые два раза за принадлежность к троцкистской организации. Сейчас шьют вредительство, шпионаж, подготовку террористических актов.
— И что, — за троцкизм были сроки?
— Первый раз выкрутился. Второй раз дали пятерку, но через полгода отпустили.
— Обжаловал?
— Да. Обращался с письмом в ЦК. Разобрались, освободили. И вот сейчас… Говорят, жутко бьют?
— Бьют, — подтвердил Осипов, — жестоко и безрассудно.
Я не выдержу. Не переношу боли. У меня повышенное восприятие. Подпишу все, что потребуют, потом буду разбираться. Здесь истину не уважают, в суде — тоже. Лучший выход — жалоба в ЦК или Верховный Совет. Там разберутся. А здесь… Будешь сопротивляться — искалечат, а потом все равно своего добьются. В прошлом году со мной по делу проходил друг детства. Все отрицал начисто, прошел все муки ада, выдержал, ничего не признал. Чего добился? Как и мне дали пятерку, как и меня потом освободили, но… он вернулся домой калекой.
«Если суждено умереть, так умрите тихо, без мук», — вспомнил Осипов наставления доктора.
— Да, да! — сказал он вслух. — Вы правы: приговор — не конец света.
— А над вами, вижу, здорово поработали?
— Потешились, — подтвердил Осипов. — Здесь развлекаться любят.
Разговорились. Осипов охотно рассказал о событиях, предшествовавших аресту, о перенесенных пытках, с горечью вспомнил о самоубийстве, а может, убийстве Ильина и, встретив сочувствие сокамерника, воспылал доверием к нему и его позиции. В самом деле, стоит ли ломать копья, если другие уже дали признательные показания.
— В этом парадокс процесса, — поддержал Иван Сергеевич. — Наступает момент, когда ваши признания становятся ненужными, так как для следствия ничего не значат: вас осудят на основании показаний других. И если с вами продолжают бороться, то не потому, что в этом есть необходимость. Просто следователь не может смириться с тем, что не одолел вас, что оказался беспомощным перед вашим упорством.
Говорили до полуночи. Убаюканный тихим голосом собеседника, Осипов крепко и безмятежно заснул. Впервые за месяцы заточения он спал спокойно, без жутких сновидений. Проснулся от звяка запоров и протяжного визга петель: пришли за Иваном Сергеевичем. Встретившись взглядом с Осиповым, он ободряюще улыбнулся и вышел.
86
— Разрешите, Михаил Григорьевич?
Сербинов поднял голову. В дверях, широко улыбаясь, стоял оперуполномоченный госбезопасности Листенгурт.
— О-о! Заместитель директора мясокомбината? Привет! Проходи, присаживайся. Ну как? Соответствуешь занимаемой должности?
— Так точно, товарищ капитан, соответствую! — радостно прокричал Листенгурт. — Операция «Внушение» успешно…
— Провалилась? — ухмыльнулся сидевший у окна Безруков.
— Завершилась, Николай Корнеевич. Забирайте вашего Осипова. Он ждет вас в камере на тарелочке с голубой каемочкой и не забудьте, прошу прощения, про обещанный ящик коньяку.
— А швыдка не нападет? — засмеялся Безруков. — А еще хуже — попадешь на гауптвахту.
— Обижаете, гражданин начальник! Коньяк способствует обратному процессу.
— Это когда норма. А если столько…
— Ладно вам, раскукарекались. Курочка еще в гнезде.
— Да нет же, Михаил Григорьевич. Осипов доведен до кондиции. Если протокол готов — несите, подпишет не глядя, — Листенгурт откровенно любовался собой, захлебываясь от восторга. Эта маленькая слабость ему прощалась, ибо провокатор он был действительно отменный.
Ни одну внутрикамерную разработку Листенгурт не начинал наобум. Прежде чем приступить к разработке Осипова, он предложил Сербинову провести несколько психических атак на него.
— Как ты себе это представляешь?
— На недельку-две попытаться забыть о нем. Пусть посидит в гордом одиночестве.
— Он только и делает, что сидит да отлеживается. Не тюрьма, а дом отдыха.
— Посидит, поразмышляет, повздыхает о погибшем друге — Ильине. И никакой информации. За исключением одной: как бы ненароком надзиратель пусть спросит, не его ли жена Осипова Мария Георгиевна. Разумеется, он ответит, что его, и поинтересуется, в чем дело. Надзиратель шепотом, с соответствующей моменту мимикой, как бы сочувствуя, ответит, что на днях отправили в городскую тюрьму. И все. И пусть паникует.