— Распорядись насчет вещей и детей арестованных, — приказал Малкину представитель НКВД, — и дай команду горничной, или кто там есть, собрать для них вещи первой необходимости, пусть возьмут с собой.
Малкин прошел в столовую. Там Рукавцова собирала в роскошную вазу букет из свежесрезанных роз.
— Все, Ефросинья, кончай дурью маяться. Блюхерам розы больше не понадобятся.
Рукавцова растерянно опустила руки.
— Не пугайте, Иван Павлович!
— Блюхер с Глафирой арестованы. Быстренько собери для них немного вещей, остальные упакуй, передадим родственникам. Присмотри за детьми, потом комендант займется ими. Чего стоишь?
Ефросинья стремглав бросилась в комнаты.
90
В тот же день вечером Малкин вернулся домой и, хоть на душе было муторно, он был доволен свершившимся. Судьба берегла его: с маршалом Блюхером решились расправиться открыто.
Жена встретила настороженно:
— Что-то ты уезжать стал… хотя бы позвонил.
— Извини, не успел. У нас выпить найдется?
— Давно пил?
— Сегодня особое желание. Не выпить хочу, а напиться. Чтобы заспать все и больше никогда не вспоминать.
— Случилось серьезное?
Малкин не ответил, позвонил Ершову:
— Заходи, есть новости.
Ершов не заставил себя ждать, явился сразу.
— Ты где пропадал весь день?
— И ночь тоже.
— Что-то стряслось?
— Срочный выезд в Сочи. Присаживайся. Выпьем за упокой души.
— Чьей души? О чем ты?
— Потом, потом. Садись.
91
Жены арестованных секретарей горкома, райкомов Краснодара и других властных структур, к их удивлению и радости, содержались в одной камере. Они еще крепче сдружились, общая беда сплотила их и эта сплоченность, или «спайка», как они любили выражаться, помогала им отстаивать свои права, права арестованных, невероятно суженные приказами и инструкциями НКВД и постоянно ущемляемые администрацией тюрьмы. С наступлением холодов им удалось добиться остекления оконного проема. По их требованию им выдали одеяла и матрацы по комплекту на двоих, и хоть были они грязны и кишели вшами — жить стало легче. Одержали они и еще одну важную победу: по их требованию из корпуса убрали надзирательницу, женщину коварную и жестокую. «Овчарка», так прозвали ее обитательницы камеры, повадилась бить их во время прогулок по шеям, «давать макароны», а во время вечерних поверок устраивать спектакли для мужчин-надзирателей, заставляя женщин в их присутствии раздеваться донага.
— Ты что, чумная? — не выдержала издевательств Михайлова. — Освободимся с мужем, а мы обязательно освободимся, пойдешь ты, подлая, в психдом. Там и сгниешь…
— Ты освободишься, когда рак свистнет, а до тех пор будешь делать то, что я велю. Раздевайся, вражина проклятая! — надзирательница смачно выругалась и ударила Михайлову по лицу. — Ну!
— Оставь ее, — Литвинова решительно прикрыла собой подругу. — Ну-ка, ты! — обратилась она к одному из надзирателей. — Быстро за начальником тюрьмы! Быстро, или мы разорвем вас в клочья!
Надзиратели оторопели. Подобное в их практике случалось нечасто, и они растерялись.
— Ты долго будешь здесь торчать? Выполняй, что приказано!
Надзиратель повиновался. Начальник тюрьмы явился незамедлительно. Выслушав арестованных, он приказал Михайлову и Литвинову поместить на сутки в карцер.
Это не беда, решили подруги. Карцер мало чем отличался от обычных камерных условий, и когда «провинившиеся» вернулись в камеру, а «овчарка» не появилась в корпусе ни назавтра, ни через неделю, ликованию женщин не было границ. Жизнь неуемна. Даже в нечеловеческих условиях содержания люди находят повод для радости. Но от злой реальности никуда не уйдешь. Неизвестность, тоска по детям, беспокойство за их будущее подтачивали здоровье женщин и они часто и жестоко болели.
Чекизм проявлял свою изуверскую сущность в любой ситуации. Он походя изобретал все новые и новые способы уничтожения людей, оказавшихся в его власти. Наделенный огромными правами, он, ненасытный, злоупотребляя, расширял свои полномочия до беспредела.
В один из промозглых осенних дней Осипову и Литвинову вызвали в Управление на допрос. Конвою было поручено доставить их к одиннадцати часам. Однако «воронок», сделавший уже несколько рейсов, в назначенный час к спецкорпусу не подали. Выяснилось, что не выдержал он нагрузки, замер на полпути к городской тюрьме и, кажется, надолго. Опасаясь взбучки за срыв следственных мероприятий «путем недоставления арестованных в установленный срок», начальник конвоя остановил пустую полуторку, следовавшую в Горячий Ключ за дровами, и задействовал для перевозки арестованных. Когда арестанты были усажены на днище кузова и несколько раз пересчитаны, один из конвоиров неожиданно взбунтовался: