Ершов молчал, опустив глаза. Конечно, он понимал, что не вмешайся Малкин сейчас в его судьбу, ему за вчерашнее не поздоровится. Прежде всего — исключат из партии, а дальше все пойдет по отработанному сценарию. Понимал и то, что влип с этой дурацкой жалобой, наивно рассчитывая прикрыть ею свои грехи.
Малкин, накричавшись, замолчал. Наступила тягостная тишина.
— Я пойду, — поднялся Сербинов, понимая, что его присутствие здесь сейчас нежелательно. — Если можно, Иван Павлович, еще один вопрос. Бироста просит порку Галанову. Дадим?
— Он все еще молчит?
— Говорит. Говорит, что незаконно арестован врагами народа Малкиным, Сербиновым, Ершовым.
— Дурак. Поступайте с ним, как хотите. Только дайте ему дотянуть до приговора.
Сербинов ушел.
Малкин откупорил бутылку газировки, налил себе и Ершову.
— Похмелись. Небось горит душа?
— Не хочу.
— Да ты не обижайся, Владимир Александрович. Меня что ли винишь в случившемся?
— Да никого я не виню.
— Отмыться, конечно, будет трудно. Пойдут разговоры. Придется переморгать.
— Все так нелепо, — только и смог выговорить Ершов. Глаза его увлажнились.
— Ничего, не трусь. Мы ведь с тобой друзья. Зайцеву и другим я позатыкаю глотки. Вот Сербинов… Он наверняка сегодня прибежит к тебе предлагать услуги. Не доверяйся ему. Но поиграть стоит. Хотя бы для того, чтобы проконтролировать его действия. Ну а жену и дочь сам ублажай. Популярно разъясни, что их ждет в случае твоего падения. Если не дуры — поймут.
93
— Садись, Воронов! Как самочувствие? Сможешь давать показания или пару недель отдохнешь?
— Извините, я вас не знаю.
— Я Березкин. Геннадий Федорович Березкин. С сегодняшнего дня веду твое дело.
— А Фонштейн?
— Фонштейна отстранили за то, что слишком увлекался репрессиями, — Березкин окинул Воронова сочувственным взглядом. — Чувствуется, тебе от него досталось. Ну так что? Отдохнешь?
— С вашего позволения.
— Я проверю весь материал, который мне передал Фонштейн. Если там клевета — даю слово, что выпущу на волю. Если нет, если подтвердится, что ты неразоружившийся враг, продолжающий борьбу со следствием, — буду бить тебя смертным боем. Согласен?
— Конечно! — обрадовался Воронов.
— Чему ты радуешься? — удивился Березкин.
— Надежде. Появилась надежда!
— Скажешь «гоп», когда перескочишь.
— Перескочу! Обязательно перескочу, если ваши обещания не просто слова.
Две недели Воронов отлеживался в камере, отдыхал душой и телом. Вспыхнувшая надежда придавала ему сил, которых с каждым днем прибывало все больше. Неважно, что прогулки, которые должны бы давать ежедневно, разрешались раз в пятидневку, а то и реже. Неважно, что донимают вши, клопы и тараканы, что белье меняют редко, а в душ водят от случая к случаю. Скоро этот кошмар останется позади, он заживет нормальной человеческой жизнью, восстановится в партии и, чем черт не шутит, в должности. А сколько пришлось вытерпеть! Сколько вытерпел! И за что? За то, что не предал себя, что не захотел умирать с клеймом врага народа, за то, что безжалостно разоблачал и выкорчевывал адептов капитализма и был по-сталински партийно принципиален и честен? Кто не прошел этот страшный путь, тот не поймет, как он страдал, не поверит, как бесчеловечно истязают большевиков-ленинцев в застенках НКВД, прикрываясь именем партии. Не поверит потому, что нечеловеческие пытки заведомо невиновных противоречат здравому смыслу. Как можно производить аресты, не имея ни малейших доказательств вины человека, и лишь потом, пропустив его через муки ада, создать многотомное следственное дело, и все на липовых свидетелях и липовых признаниях!