— Вы здесь тонко подметили, Иван Павлович. Это действительно будет походить на сговор. Лучше не телефонограмма и не совещание, а индивидуальная беседа. С каждым в отдельности переговорить, попугать, предупредить, чтобы немедленно очистились от балласта. Они поймут, что на крючке и… сами понимаете, добровольно голову на плаху никто не положит.
— Два дня хватит, чтобы переговорить со всеми? Надо успеть. Распредели органы между мной, тобой, Безруковым, Захарченко… кого еще задействуем?
— Шалавина.
— Твоего любимца? Давай. Хватит. Пять человек вполне достаточно. Так… Районов у нас с января не добавилось… Семьдесят один на пятерых по четырнадцать… на два дня — по семь человек… Сочи я предупредил… Ну вот, без особой нагрузки. Вызывай. Инструктаж Безрукова, Захарченко, Шалавина я проведу. Срок установим жесткий, чтобы дело не провалить.
— Опыт есть, сделаем как положено. Февральский содом не повторится.
— Февральский содом? — усмехнулся Малкин. — Хорошо, что ты вспомнил о нем. Очень хорошо.
— Как же о нем забыть? Хотел бы, да не получается.
— Значит, оправданно за битого двух небитых дают?
— Выходит, что так.
Февральский содом… То был сложный период для УНКВД, а для Сербинова особенно. Тогда приказ об упразднении «троек» на местах застал всех врасплох. Как ни торопились, как ни ломали дрова, как ни расстреливали налево и направо, нерассмотренными остались около шестисот пятидесяти дел. Куда с ними было деваться, если дела в основном «липовые», «бородатые»? Соваться в Военную коллегию Верховного Суда СССР было опасно. Отпускать «врагов» на свободу за недоказанностью или отсутствием состава преступления — такое не практиковалось. Помог Самойлов, которого Малкин в беседе с Сербиновым обозвал бездельником, переставшим ловить мышей. Это был пронырливый сотрудник, дока в вопросах фальсификации следственных дел. Он быстро завязывал знакомства, умел расположить к себе, втереться в доверие, талантливо подавал себя начальству и, когда возник вопрос о направлении в Москву «специалиста по проталкиванию следственных дел на Военную коллегию Верховного Суда», выбор, естественно, пал на него. С новыми обязанностями он справлялся великолепно. Почти безвыездно находясь в Москве, быстро обзавелся необходимыми связями в аппарате НКВД и вскоре стал поставлять своим хозяевам информацию о готовящихся кадровых перестановках в центральном аппарате, об опальных и фаворитах, о подготавливаемых нормативных актах и структурных изменениях, затрагивающих интересы периферии, о намечаемых и произведенных арестах руководителей областных, краевых управлений НКВД, словом, стал глазами и ушами Малкина — Сербинова в Наркомвнуделе СССР.
Подобных «толкачей-осведомителей» в НКВД отиралось немало, и когда возник вопрос о следственных делах, готовившихся на «тройку», но не рассмотренных в связи с ее упразднением, Самойлов обратился за консультацией прежде всего к ним.
Одни ему посочувствовали, другие рассмеялись в лицо, посоветовав направить дела в суд.
— Какая разница, — издевались коллеги с коварством, достойным лучшего применения, — суд не хуже НКВД разберется в этих Делах.
— Вы придурки, — злился Самойлов. — Это же «троечные» дела! Чтобы их подготовить в суд — двух жизней не хватит.
— Чьих жизней? — резвились коллеги. — Малкина и Сербинова? Пусть прихватят с собой Безрукова. Жизней троих вполне будет достаточно, чтобы оправдаться перед историей.
Выход подсказал «толкач» из Киева. Бахвалясь, он рассказал, как ловко спас свое начальство, пропустив несколько сот таких дел через Особое совещание при наркоме внутренних дел.
— Главное — найти, через кого их двинуть туда, — прозрачно намекнул хохол.
Пришлось Самойлову раскошеливаться. Организовали в гостиничном номере стол, пригласили москвичей, тех самых, через кого намеревались двигать «дохлые» дела… Словом, удалось тогда «сплавить» около четырехсот дел.
Что делать с остальными? Не прекращать же их за недоказанностью или отсутствием состава преступления!
— Вернуть горрайотделам. Пусть сами разбираются и принимают решения, — предложил Безруков и, заметив, что Малкин отрицательно качает головой, подчеркнул: — Пять-семь прекращенных дел на орган — не так много и вполне допустимо. Авторитет мы от этого не уроним, наоборот, подчеркнем нашу приверженность революционной законности.