— Что ни говори, — делился Малкин впечатлениями с Сербиновым и Ершовым, а внесудебные органы для наведения порядка в стране великолепная вещь, я бы сказал — незаменимая вещь!
— В жалобах в ЦК, да и в крайком тоже, многие коммунисты называют массовые репрессии произволом властей, — осторожно произнес Ершов. — Товарищи не понимают.
— Плохо работаете с товарищами, — жестко произнес Малкин. — Давно пора внушить: массовые репрессии не произвол, а продолжение революции. Чего ухмыляешься? — прикрикнул он на Сербинова. — Так и есть. И мое мнение, между прочим, разделяет выдающийся партийный и государственный деятель современности председатель Совета Народных Комиссаров товарищ Молотов. Вот так!
— Интересно, интересно, — заулыбался Ершов. — Где это и при каких обстоятельствах он услышал твое мнение?
— Не знаю, — не понял шутки Малкин. — Во всяком случае, подобные мысли он высказывал тоже.
Руководитель московской бригады, прибывшей к Малкину с проверкой на заключительном этапе «троечной» бойни, подтвердил сказанное Ершовым.
— Для того и приехали, чтобы наковырять у тебя жареных фактиков, — сказал он весело. — Но ты не боись: для тебя я создам щадящий режим.
— И сколько ж тебе за это выдать фактиков? — серьезно спросил Малкин. — Пять, семь? С десяток? Это ж придется жертвовать и сотрудниками?
— Сдашь двух-трех нерадивых. Жалко, что ли?
— Жалко. Но делать нечего. Не дам — меня слопаешь.
— Э-эх, Ваня, Ваня, — вздохнул руководитель бригады. — Ты не представляешь, как все теперь сложно. Обо что споткнешься, кто ножку подставит, где упадешь — разве знаешь? Берия настроен на смягчение внутренней политики. И его можно понять: чтобы свалить Ежова — все достигнутое нужно очернить. Да и народ настроен против НКВД. Ты разве этого не видишь?
— И вижу, и чувствую.
— Ну вот. Потому и намерены упразднить «тройки», «двойки, изменить политику. А это значит, что большая чистка неизбежна. И два-три сотрудника, поверь мне, это только начало.
— Ладно, ладно! Договорились, — безнадежно махнул рукой Малкин. — Сдам, не сдам — все равно возьмешь. Я ж понимаю: приедешь в свою Москву пустой — тебя в кутузку, а ко мне новую комиссию, и тогда уж двумя-тремя жертвами не отделаюсь. Да-а… Значит, пропал «наш маленький Марат». Так кажется, Сталин его окрестил?
— Говорят — да, в разговоре с кем-то так и отозвался о нем.
Комиссия ЦК представила Сталину записку о результатах проведенной проверки, которую так и озаглавила: «О перегибах в следственной работе». Эта записка легла в основу постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 17 ноября 1938 года «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия». А приказом НКВД СССР от 26 ноября, во исполнение этого постановления, были упразднены «двойки» и «тройки». На местах — в краях и областях. Надолго ли? За время существования советской власти внесудебные органы многократно подвергались нападкам, не раз и не два их пытались удушить, но всякий раз после некоторого затишья они возникали снова и снова еще более энергичными и кровавыми.
96
Шашкин появился в кабинете Малкина стремительный и радостно возбужденный.
— Чо сияешь, как офицерский сапог? Может, спас кого от расстрела? — встретил Малкин помощника обычной грубостью.
— Я не спасатель. Я — расстрельщик, — с циничной прямотой парировал Шашкин грубость шефа. — А радуюсь тому, что имею для доклада приятные новости.
— Да-а? Ну, валяй.
— Я в отношении Аллилуева.
— Меня не Аллилуев интересует, а Кудрявцев. Тебе удалось поладить с ним?
— Да! Этот Кудрявцев — тупой, как сибирский валенок. Точно говорю! Ни одного шага не сделал без меня! Нашу версию принял как свою.
— Так чему ж ты радуешься? Если он такой тупой, как ты говоришь, так с ним любой сержант управился бы. А ты, как-никак, капитан.
— Нет, ну я ж не сказал, что он совершенно тупой. В своем деле он, скорее всего, классный специалист, это вообще-то чувствовалось на каждом шагу, но доверчив. Я ему говорю так, мол, и так, имеется мнение, а он говорит: ну что ж, имеется — проверим. Принял безоговорочно… То есть, убеждать, конечно, маленько пришлось. Обосновывать, так сказать.