В зале гремит троекратное «Ура-а!», звучат долго нескончаемые аплодисменты. «Да здравствует первый наш стахановец — товарищ Сталин!» — кричит председательствующий и снова крики, гром аплодисментов.
98
Шесть часов прошли в мучительном ожидании. Угроза Сербинова не вызывала сомнений. «Убьет, гад. Такие, как он, слова на ветер не бросают», — думал Воронов и было ему жутко и тоскливо и ныло тело в предчувствии лютых побоев.
Ночью конвоиры доставили его к Березкину, а тот — в кабинет Сербинова. Хозяина на месте не оказалось. За длинным столом у окна, за которым обычно проводятся оперативные совещания руководящего состава Управления, сидел белобрысый битюг. Увидев Воронова, он брезгливо поморщился.
— Этот? — спросил он у Березкина. Тот кивнул утвердительно, и белобрысый отвернулся и стал смотреть в окно, нетерпеливо постукивая пальцами по поверхности стола.
Вошел Сербинов.
— Как ты решил, Воронов, виновен или невиновен? — спросил он походя, пряча в сейф серую папку с замусоленными тесемками.
— Невиновен, — твердо ответил Воронов.
— В подвал его! — крикнул Сербинов, злобно сверкнув глазами, и Березкин с белобрысым, схватив арестованного под мышки, потащили по ступеням вниз. Воронов не сопротивлялся, понимая бесполезность этого занятия. Его втолкнули в темную камеру, со скрежетом распахнув перед ним ромбообразную дверь, и щелкнули выключателем. Под потолком загорелась лампа, осветив неярким светом просторное помещение. У задней стены Воронов увидел лужу крови, а у боковой стены два трупа, сложенных штабелем, небрежно прикрытых грязной мешковиной, пропитанной кровью.
— Стоять! — услышал он резкий голос Сербинова. — Лицом ко мне!
Воронов повиновался. Повернулся лицом к выходу и замер в ожидании.
— Спрашиваю в последний раз: ты будешь давать показания, или продолжишь борьбу со следствием? — жестко спросил Сербинов и подошел к Воронову на расстояние полувытянутой руки.
Воронов отрицательно качнул головой, и Сербинов мощным тычковым ударом в грудь сбил его с ног. Березкин и белобрысый набросились на упавшего, словно стая голодных хищников. Били долго, больно, остервенело.
— Валухин! — кричал Сербинов белобрысому. — Что это за удары? Тебя что, не кормили сегодня? По яйцам его, суку, по яйцам бей!
Валухин, стараясь изо всех сил угодить начальству, бил лежачего ногами в промежность. В уходящем сознании глухо отзывались удары. Воронова обливали холодной водой и, приведя в чувство, снова били.
— Капитан Сербинов, спасите! — кричал Воронов, собрав остатки сил. — Депутат Сербинов…
— А-а-а! Вспомнил о депутате! — Сербинов грязно выругался. — Вспомнил! А раньше ты был о нем иного мнения! Валухин! Где железо? Тащи железо! Я ему сейчас дам депутата! Я его спасу!
Валухин поспешно выхватил из металлического ящика, стоявшего в углу металлический прут и опоясал по спине безответную жертву…
Воронов не выдержал. Он понял: если не остановить сейчас рассвирепевших палачей — убьют. Понял и взмолился о пощаде. Его обмыли холодной водой, одели в какое-то белье, провонявшее карболкой, и полуживого потащили наверх, в кабинет Сербинова. Там он под диктовку Березкина написал заявление на имя Ежова, в котором сообщал о своей принадлежности к троцкистской организации и активной борьбе с советской властью, после чего его вернули в камеру и бережно положили на кровать.
— Выздоравливай, гражданин партийный начальник, — сказал один из конвоиров, — набирайся сил. Впереди еще не одна порка. Здесь убивают медленно, но верно.
Прошло два дня. Воронов еще не мог держаться на ногах, и конвоирам, пришедшим за ним, пришлось тащить его в кабинет Березкина на руках. В кабинете было несколько человек, все нетрезвы. Из присутствующих, кроме Березкина, Воронов узнал Фонштейна, который, встретившись с ними взглядом, дружески подмигнул и по-доброму улыбнулся.
— Ну вот, полюбуйтесь, — хвастливо и весело проговорил Березкин. — Это тот самый Воронов, который несколько месяцев водил Фонштейна за нос. Член крайкома. Достаточно было мне обработать его по методу товарища Ежова — и все. Воронов разоружился и готов написать все, что я ему продиктую. Готов, Воронов? Ну, что молчишь? Готов?
Воронов открыл глаза, наполненные слезами, и молча согласно кивнул.
— Сейчас он напишет, как собирался убить вождя. Не успеем мы распить эту бутылку, а показания будут готовы. Будут готовы, Воронов? Эй! Ну ты чо, опять зашелся? От дурная привычка! Это ты, Фонштейн, научил его: в самый интересный момент теряет сознание.