Наличие организованной работы по засорению рядов партии подтверждается также фактами восстановления в ней врагов народа. Ряд лиц, совершенно справедливо изгнанных из партии, был восстановлен старым руководством горкома и уже НКВД их арестовал после того, как они были восстановлены, и тем самым пресек направленную против партии работу врагов.
Восстанавливали врагов, а сотни большевиков с многолетним кандидатским стажем оставались за бортом. В городской парторганизации мы имеем шестьсот восемьдесят кандидатов в партию, вступивших еще в тридцать втором году, а некоторые и раньше. Среди них есть кандидаты с десятилетним стажем!»
«Какая дикость! — размышлял Бироста над прочитанным. — Десять лет ходить в кандидатах? Да такого большевика давно расстрелять надо было за дискредитацию партии. О каком приеме в ее ряды может идти речь? Прием таких это действительно засорение. Какой с них прок? Платят взносы? Тут есть повод поковыряться, что-то здесь не так, кто-то кого-то водит за нос…»
После Газова выступал Сербинов, но его речь не стенографировалась ввиду секретности сведений, которыми она наверняка изобиловала. По реакции участников совещания, выступивших в прениях, было видно, что Сербинов доложил высокому собранию о последних разоблачениях и прежде всего об «осиповско-литвиновско-галановской» группе.
«Разоблачение этой группы троцкистского охвостья, — щурил некий Прозоров прозревшие глаза, — является крупнейшим и серьезнейшим политическим уроком для нашей партийной организации. Нужно сказать, что значительная доля партийных руководителей, и я в том числе, присутствуя на горпартконференции и работая четыре с лишним месяца в райкоме партии, оставались политически слепыми, не сумели разоблачить эту банду троцкистского охвостья».
«Я продолжительное время работал с врагами народа Борисовым и Гусевым, — бил себя в грудь третий секретарь Кагановичского РК ВКП(б) Харченко, — я оказался просто неспособным разоблачить их вражескую деятельность, оказался шляпой, не мог разглядеть в этих подлецах врагов народа. Если были какие-то попытки, то они ничего не стоят по сравнению с деятельностью наших доблестных чекистов, возглавляемых депутатом Верховного Совета СССР товарищем Малкиным. Поэтому я должен нести ответственность за то, что не мог вовремя разглядеть этих подлецов!»
В череде эмоций и самобичевания, притворного, разумеется, чтобы показать, как глубоко переживает человек случившееся, Бироста обнаружил донос. Выступал представитель партийной организации мединститута.
«По отношению отдельных я заявляю, что они ходят с партийным билетом по Красной по вине горкома и крайкома. Например, член партии Багрянцев, бывший заведующий мыловаренным заводом Главмаргарина. Когда меня послали проверять работу по разоблачению врагов, он был разложен мною на лопатки, был уличен в прямом пособничестве врагам народа, но несмотря на это он еще и сегодня ходит по улицам и, кажется, работает заместителем парторга».
«Какой ужас!» — саркастически усмехнулся Бироста и вдруг почувствовал, что не откажется от этого «факта, что исследует его и приобщит к делу в качестве доказательства, подтверждающего вину Осипова, Литвинова и других, арестованных по этому делу. «Нравственно или безнравственно мое решение? — спрашивал себя Бироста, вшивая в дело стенограмму совещания. — Вероятно, нравственно, потому что исполняю свой долг в рамках поставленных передо мной задач. За это мне платят. На эту плату я живу, содержу семью. Мои действия вредны обществу? Вероятно, нет, потому что общество платит мне именно за эти действия, и если я отправлю кого-то на плаху без достаточной, или, точнее, недоказанной вины, то не потому, что не мыслю жизни без этого, а потому, что этого жаждет общество. Оно, очумевшее от страха и крови, требует крови. Так что кровав не я, кроваво общество. Убийца оно!»