— С тобой вывернешь, — грубо засомневались в зале, — водку ведрами вместе лакали!
— Это грязная контрреволюционная клевета, — попунцовел Ершов.
— Разберемся! — крикнули из другого конца зала.
Ершов опешил, но быстро взял себя в руки. Обострять отношения с активом не решился.
— Странно, — сказал спокойно, с добродушной ухмылкой, приглашавшей к примирению. — Почему-то крикуны всегда садятся в конце зала. Нет бы сесть поближе или выйти к трибуне.
— А оттуда переместиться в камеру с удобствами?
В зале понимающе хохотнули, явно поддерживая «крикуна». Ершов «недоуменно» передернул плечами и, улыбнувшись на прощанье активу, покинул трибуну. «Нельзя, — нельзя заострять внимание на собственной персоне, — убеждал он себя мысленно, занимая место за столом президиума, — разнесут…» Да, понимание ситуации посетило его своевременно. Правильно говорят: «Хороший нос за версту кулак чует». У Ершова был хороший нос. С приходом Берия из Москвы дохнуло ветром перемен. Люди, так долго жившие страхом, почувствовали это и сразу поверили: необузданным репрессиям пришел конец. В новых условиях грубый нажим, а тем более окрик, воспринимались как оскорбление. И прав был Ершов: не сдержись он, не смири гордыню, поддайся эмоциям — «разнесли» бы. Как пить дать…
Осторожничали и Газов с Давыдовым.
— Что делать, Леонид Петрович? — зашептал Давыдов Газову на ухо перед самым закрытием собрания. — Я ж должен отреагировать на выпад.
— Отреагируй. Только не залупляйся. Мягко оправдайся. Так, знаешь, по принципу — ни нашим, ни вашим.
— Хорошо, — быстро согласился Давыдов и встал. — Товарищи! Повестка дня исчерпана. Но прежде чем объявить о закрытии собрания, разрешите мне коротко отреагировать на критику в мой адрес. Не в порядке самооправдания, а чтоб были в курсе. Хорошо? Так вот, о грандиозном митинге с факельным шествием: я не знаю, как повел бы себя сегодня, окажись в подобной ситуации, но предполагаю, что так же добросовестно выполнял бы установку крайкома. А тогда была установка оказывать депутатам Верховного Совета СССР самые высокие почести, и мы их оказывали. Не сами по себе оказывали, а опять же по согласованию с крайкомом, по его сценарию. Кто знал, что Малкин враг? И был ли он тогда таковым? Может, скурвился за последний год, прошу прощения… В Краснодаре я не в качестве его хвоста, а по приглашению крайкома. Мне предложили — я согласился, потому что чувствовал в себе силы и знания. Вот и вся механика… Справляюсь ли я? Стараюсь. А вы судите. Говорят: я груб. Ну, что мне сказать по этому поводу? У меня есть физический недостаток: я не могу говорить негромко. Тихо не могу говорить. Это ж все знают! Кроме того, я тринадцать лет находился в Красной Армии и у меня есть некоторые элементы командования. Кому-то это не по душе, но нет же фактов, чтобы я кого обругал? Нет. Впрочем, судите сами. Не нравлюсь, не справляюсь — я готов на рядовую работу. Извините, — Давыдов замолчал, постоял потупясь, затем встрепенулся и резко поворотил лицо к Газову. — Все.
— Я думаю, — заторопился Газов, — что объяснение Давыдова шло от души и на сегодня оно вполне может нас удовлетворить. Правильно? А дальше посмотрим. Проверим и решим. Так?
— Та-а-ак! — дружно отозвался актив.
— Тогда разрешите собрание объявить закрытым. Спасибо за дружную работу!
Раздались частые хлопки, но резко оборвались, все вскочили с мест и двинулись к выходу, толкаясь и наступая друг другу на пятки.
2
Ноябрьское 1938 года Постановление ЦК и СНК об арестах и ведении следствия давало крайкому возможность усилить свое влияние на органы госбезопасности, и Газов вознамерился немедленно приступить к реализации этой возможности, воспользовавшись паническим состоянием личного состава УНКВД и его подразделений, вызванным неожиданным «изъятием» Малкина и ожиданием новых арестов. Естественно, он рассчитывал на активную помощь прокуратуры, которая, будучи задавленной Малкиным с первых дней образования края, околачивалась на задворках, правоохранительной деятельности. Но для этого придется расстаться с Востоковым, человеком беспринципным и бездеятельным, и выдвинуть вместо него своего человечка, властного и в меру честолюбивого, способного зажать Шулишова своей надзорной деятельностью до такой степени, чтобы тот сам, инициативно, бегал в крайком с докладами и просьбами. Убрать придется и Ершова, запятнавшего себя не до конца еще выясненными связями с Малкиным. Человек он, безусловно, грамотный, дело знающий, но тип аморальный, и доверять ему в дальнейшем чистую работу небезопасно. А начать, видимо, надо будет с совещания руководителей краевых и периферийных органов НКВД, прокуратуры, суда и секретарей городских и районных комитетов партии, чтобы, продемонстрировав неделимость партийной власти, расставить всех по своим местам.