— «Раевская» — это не кличка, дорогая, а псевдоним, — попытался смягчить обиду агента Сербинов. — А псевдоним — он для конспирации, чтоб тебя не разоблачили враги и не уничтожили. Разведка — это ведь дело не только почетное, но и опасное.
— Вы не понимаете, — горячо возразила «Раевская». — Псевдонимы берут себе писатели да артисты, и не для конспирации, а из каприза, захотелось Пешкову стать Горьким, он стал им, не делая из этого секрета. Все знают, что Горький — это Пешков. А кличка, кликуха — она для собак, для уголовников, да еще разных там партийцев…
Это было уж слишком, Сербинов содрогнулся весь от неожиданности и нахлынувшей ярости, но сдержался, поборол себя: не это сейчас главное. Впрочем, кто знает, каких партийцев она имела в виду. Может, эсеров, может, меньшевиков, мало ли…
— Так ты на них обиделась и стала «липовать» донесения? — спросил он напрямик. Надоело ходить вокруг да около. Дело-то, если разобраться, выеденного яйца не стоит.
— Ничего я не «липовала».
— Допустим, не «липовала». Тогда объясни, почему твоя информация так противоречива и не стыкуется с истинным положением вещей. Получается, что те трое, которые прошли по твоей информации как иностранные шпионы, арестованы зря. Тебе их не жалко?
— Те трое — враги, — жестко возразила «Раевская». — И поделом им сидеть в ваших застенках.
— Но чем это подтвердить? Ничего ж нет против них, кроме твоих донесений, А они не стыкуются.
— Так состыкуйте, раз арестовали! Я-то здесь при чем? Высказала о них свое мнение, только и всего… Оно, может быть, базарное, мое мнение, откуда я знаю! А вы, прежде чем хватать, должны были проверить, убедиться…
— Ты о Батуми что-нибудь выяснила?
— Нет.
— Вот видишь! А должна была выяснить. Вот что, Раиса: ты, вижу, девка умная, работать с тобой можно. Не знаю, до чего ты дотолковалась с Безруковым, — но мне не хотелось бы потерять тебя как агента. Я заберу тебя из погранотряда, будешь на связи лично у меня, и разоблачать будем настоящих врагов. Идет? Но прежде ты должна честно признаться, что дала Верибрюсову ложную информацию в отместку за обиду, которую он тебе нанес.
— Никакой ложной информации не было и обиды тоже.
— Не было обиды? Значит, был умысел? Значит, ты затеяла возню с тремя несчастными, чтобы скрыть собственные связи? С кем?
— Вы говорите глупости!
— Нет, «Раевская»! Морячок, с которым тебя засекли, — не интимная, а преступная связь! Он не просто иностранец, а связник, агент иностранной разведки!
— Вы такой же дурак, как ваш Безруков! Кто вас только держит в органах, такую бездарь!
Сербинов поразился собственной выдержке. Он не взъярился, не стал кричать, как с ним нередко бывало, не дал воли рукам. Сказал спокойно, чеканя слова:
— Ну что ж, «Раевская», ты добилась, чего хотела: как дурак и как бездарь я организую твое разоблачение перед новороссийцами как агента НКВД. Пусть они разорвут тебя в клочья, дрянь. А тех троих выпущу на свободу.
— Вы с ума сошли! — ужаснулась «Раевская» и вскочила с дивана. — Я требую, чтоб меня немедленно арестовали!
— Перебьешься! Прежде чем хватать, я должен проверить, убедиться… Так ты меня, кажется, учила? Но я не буду делать ни того, ни другого. Через недельку, когда все будет готово для торжественной встречи, тебя отвезут в Новороссийск и отдадут толпе.
— Вас за это посадят!
— В крае вопрос сажать или не сажать решаю я. Только я!
«Раевская» закрыла лицо руками и громко, по-сучьи завыла.
— Луна вон там, — Сербинов кивнул на окно и хохотнул истерично, словно не ее, а себя собирался отдать в руки разъяренной толпы.
Дверь открылась бесшумно, в кабинет вошел Шулишов.
— Что за скулеж? — спросил он, строго окидывая взглядом «Раевскую». — Это та самая? С погранотряда?
— Она, Федор Иванович, та самая.
— Ну и что ей от нас нужно?
— Требует, чтобы ее немедленно арестовали.
— Да? — удивился Шулишов. — Такая отчаянная? А на липу раскололась?
— Не решается.
— Ну и дура. Спустите ее вниз, надо поговорить. Безруков на месте?
— Я отпускал его домой, — Сербинов многозначительно посмотрел на Шулишова.
— Вызови его, и оба зайдите ко мне.