— Пусть заводит.
Подозрение Малкина, возникшее сразу, как только переступил порог приемной, подтвердилось. За столом, за тем же столом и под тем же огромным портретом вождя всех времен и народов буднично и по-хозяйски располагался Берия. Он так усердно протирал замшевой салфеткой круглые стекляшки пенсне, что даже не взглянул на вошедших и лишь когда водрузил очки на классический грузинский нос, поднял глаза и, брезгливо морщась, оглядел измятую фигуру доставленного.
— И это руководитель контрреволюционной заговорщической организации? Ни за что бы не поверил, если б не располагал достоверными данными. Ну, ладно. Руководитель так руководитель… Сам будешь писать, или как?
— О чем писать?
— О своей вражеской деятельности, разумеется. О чем же еще?
— Никакой вражеской деятельностью я не занимался. Все, что я делал — я делал во исполнение решений партии и правительства, приказов и указаний наркома внутренних дел.
— Исполнял, искажая, Малкин, до неузнаваемости. Искажал в угоду своим хозяевам, которым продался за тридцать сребреников.
— Не было этого, — взвился Малкин и, встретившись с колючим, обжигающим взглядом Берия, повторил твердо, не повышая голоса: — Не было этого, я не враг. Меня взрастил рабочий класс, воспитала партия большевиков. Вместе с ними я был в феврале семнадцатого, с ними был в Октябрьские дни. Добровольцем ушел в Красную Армию, подавлял мятежи, ликвидировал банды, по заданию партии работал во вражеском тылу. Я… — у Малкина запершило в горле, он перешел на шепот и замолчал.
— Не следовало, Малкин, вспоминать о прошлом. Вспомнил — разволновался, голос пропал. То, о чем ты прошептал мне здесь, есть в твоем личном деле, но в личном деле лишь явная часть твоей биографии, та, которую ты рисовал, чтоб получше замаскировать свое вражеское нутро. А вот та часть, что скрыта, замаскированная часть, она носит совсем иную окраску. Вот ее и раскрой. Расскажи, как стал одним из руководителей северокавказской правотроцкистской организации, окопавшейся в органах НКВД, как под флагом борьбы с белогвардейско-кулацким элементом подвергал репрессиям бедняцко-середняцкую часть населения Дона, Ставрополья, Кубани, как в тридцать третьем до зернышка выгребал хлеб у бедноты и деревенской интеллигенции, как вместе с врагами народа Шеболдаевым, Евдокимовым и другими выселял на Север целые станицы, фабриковал дела на честных коммунистов, проводил этнические чистки, сея раздор между русскими и представителями национальных меньшинств.
— По выселению было специальное постановление ЦК и Совнаркома, подписанное товарищами Сталиным и Молотовым, — возразил Малкин.
— Было такое постановление. Только оно предусматривало выселение одной станицы — Полтавской, как наиболее враждебной и непримиримой к мероприятиям, проводимым советской властью. А вы что сотворили? Разбой? Мамаево побоище? Самовольно, без ведома ЦК и товарища Сталина выселили еще несколько станиц.
— Шеболдаев согласовывал выселение лично с товарищем Сталиным. А решения принимал Северо-Кавказский крайком ВКП(б). Я тогда был пешкой, рядовым исполнителем и никакого влияния на принятие решения не оказывал.
— Исполнитель-то ты был рядовой, только предложения о выселении Попашенко и Евдокимов вносили с твоей подачи.
— Нет, было не так. Предложение внес Курский после ознакомления с положением дел на месте. Он лично выезжал в станицы по заданию Шеболдаева, когда возникла опасность срыва хлебозаготовок.
— Для рядового исполнителя ты слишком хорошо осведомлен, Малкин, что прямо указывает на твою причастность к этой вредительской акции.
— С документами я ознакомился, когда вошел в состав Оргбюро ЦК по Краснодарскому краю.
— Зачем? Хотел замести следы? Шустряк! В общем с этим вопросом все ясно. Расскажи о своей террористической деятельности.
— ?
— Ну, скажем, об отравлении товарища Аллилуева.
— Аллилуев умер от сердечной недостаточности, — возмутился Малкин.
— А чем была вызвана эта сердечная недостаточность?
— Неправильным лечением! Это подтверждено заключением экспертной комиссии.
— Что там наизобретали эксперты — их дело. А мне достоверно известно, что Аллилуева отравил Кабаев по твоей установке.
— Это неправда!
— Я, по-твоему, лжец?
— Вам дали ложную информацию.
— Я ложной информацией не пользуюсь. О тебе знаю все, не говоря уж о таких мелочах, как разгром руководящего ядра Краснодарской городской партийной организации, как арест Воронова прямо на заседании бюро, как массовые пытки, расстрелы, фабрикация дел. Что смотришь удивленно? Не подозревал в себе такой прыти? Натворил дел, натворил… Будешь писать?