— А как? Я никогда не писал.
— Привыкли пороть без оглядки, — усмехнулся Шулишов. — Пиши в произвольной форме: я, такой-то, прошу разрешить в порядке исключения применить меры физического воздействия к отъявленному врагу народа такому-то, который, будучи уличенным в шпионаже, отказывается от дачи правдивых показаний, ведет бессмысленную борьбу со следствием. Дата, подпись.
Безруков, скрепя сердце, повиновался. Получив санкцию, передал рапорт Сербинову и уехал с «Раевской» на конспиративную квартиру. Когда вернулся — не без обиды узнал, что Гущин уже «приведен в порядок», дал твердые показания на Колоду и Шулику и для дальнейшей работы закреплен за Лифановым.
— Теперь он тебе не интересен, — сказал Шулишов. — Ты свое дело сделал, пусть с ним возится Лифанов. А ты займись Колодой. Организуй его секретное изъятие, ну и все остальное.
Безруков созвонился с Ростовом-на-Дону, попросил коллег «посодействовать Колоде» выехать в срочную командировку в любом удобном направлении, и вскоре ему сообщили номер поезда, которым тот отбывал на Украину. Оперативную группу возглавил начальник отделения Коган. В помощь ему Безруков дал Бухаленко и Валухина.
— Трое управитесь с одним? — мрачно пошутил Безруков, закончив инструктаж группы. — Смотрите, чтоб без фокусов. Доставить живым, без него домой не возвращайтесь.
Через сутки поступила информация: операция прошла нормально. Радостно возбужденный, Безруков бросился к Сербинову, но того на месте не оказалось, и тогда он ворвался с докладом к Шулишову:
— Федор Иванович! Колода в наших руках!
— Прекрасно! Молодцы! Поздравляю. Прямо с поезда берите его в работу. Ни минуты передышки. Бегло допросите и, если упрется, а от этой сволочи можно ожидать чего угодно, применяйте физмеры. Я разрешаю. Поскольку это дело от тебя рано или поздно уйдет, пригласи на допрос представителей следственной части, пусть сразу включаются в дело. Покажи им образец работы, чтобы все видели, как расправляются с врагами настоящие чекисты.
Безруков торжествовал. Кажется, Шулишов оценил его по достоинству, а это в условиях гонений на старые кадры НКВД очень важно. Он поручил начальнику внутренней тюрьмы Лободе приготовить «для работы» «тяжелую камеру» и принялся разрабатывать план первого допроса, но в этот момент в кабинет втолкнули Колоду. Коган доложил о выполнении задания.
— Спасибо, ребята! Все свободны. Колода, присаживайся. Сколько времени прошло с момента твоего ареста? — спросил он доставленного, с любопытством разглядывая его крепкую фигуру.
— Часов семь-восемь, — с готовностью ответил Колода.
— Ага! Значит, времени на обдумывание линии поведения на допросе было предостаточно? И что ты решил? Будешь благоразумным или объявишь войну следствию?
— Благоразумным в каком смысле?
— В прямом.
— Я вас не понимаю.
— Сейчас я тебе растолкую. Шулику знаешь?
— Знаю.
— Гущина?
— Знаю.
— О том, что они занимались шпионской деятельностью, знаешь?
— Впервые слышу.
— Слышишь-то, может быть, и впервые, но о том, что вы трое работали на иностранную разведку, помнишь?
— Вы меня с кем-то спутали, товарищ Безруков.
— Во-первых, не товарищ. Во-вторых, не спутал. Шулика и Гущин нами допрошены. Они сознались в том, что с тысяча девятьсот двадцатого года занимались шпионажем, и назвали тебя как соучастника, точнее, как члена шпионской организации.
— Это неправда. Я к шпионским организациям никакого отношения никогда не имел и не имею.
— Так ты, может быть, и в жандармском управлении не служил?
— Не служил.
— Ты ведешь себя непорядочно. Предупреждаю: будешь запираться — прикажу бить.
— Это — как вам будет угодно. Но я действительно ни жандармом, ни шпионом не был.
— Ну что ж… Тогда потрудись, пожалуйста, спуститься в подвал.
Били Колоду втроем: Безруков, Березкин, Лобода. Не хотелось Безрукову пачкать руки — не сдержался. Взыграла чекистская кровь, обуяла обида за советскую власть, зачесались руки. Э-эх! Где наша не пропадала! Более часа рвали тело несчастного сучковатыми палками, стегали поясными ремнями с металлическими бляхами. Прерывались на мгновения, чтобы смахнуть пот с лица да взять поудобней «орудие труда», — да спросить у истязаемого, не разоружился ли он перед следствием. В какой-то момент Безруков заметил, что Колода — ни рыба ни мясо, глаза навыкат, кровь на губах и вроде как не дышит. Объявил перекур, пытался проверить пульс — не нащупал, облил холодной водой, надеясь привести в чувство — бесполезно. Вместе с надзирателями перенес безжизненное тело в приготовленную одиночную камеру, послал за врачом. Тот явился и констатировал смерть.