Каждому следователю этой спецгруппы предписывалось ежедневно выдавать на-гора по двадцать — двадцать пять дел. Это очень много, но реально, поскольку начинать приходилось не с нуля. Они доводили до кондиции готовые материалы. И тем не менее. Заседания «тройки» по этим делам проходили скоропалительно, массово, без вызова свидетелей и обвиняемых, без участия защиты. Помню, мне надо было решить с Малкиным какой-то вопрос. Когда я пришел в — приемную — увидел там большую группу сотрудников. На мой вопрос, что случилось, они ответили, что идет заседание «тройки», а они докладчики по делам. Зная, что Малкин в такие часы никого не принимает, я ушел, а когда снова пришел через полтора-два часа, то в приемной уже никого не было. В кабинете у Малкина сидели 1-й секретарь крайкома Газов и Востоков — и. о. прокурора края. Малкин, потягиваясь, как бы разминая уставшие члены, хвастливо сказал мне:
— Вот, Бироста, учись у начальства. За день пропустили семьсот дел.
Самому на «тройках» мне присутствовать не доводилось, но о качестве дел, которые там рассматривались, в «управе» ходили анекдоты. Например, в Новороссийске была «вскрыта» греческая националистическая организация. Показания «националистов» содержали, в основном, такие признания: «Я помимо шпионажа занимался также диверсией. Торгуя квасом, недоливал потребителям в кружки». Или — спрашивают у одного грека: «Ты на заводе работал?» — «Работал», — отвечает. «Там у вас была вредительская организация?» — «Не знаю». — «Но о том, что люди эти арестованы, ты знаешь?» — «Знаю». — «Стало быть знаешь о том, что была такая организация?» — «Нет, такой организации я не знаю». В итоге в протоколе было записано, что грек является участником вредительской организации.
За время работы в органах я повидал всякого, но чистые человеческие чувства во мне сохранились и я еще не разучился удивляться и возмущаться. Может быть, поэтому меня так потрясла история с неким Юрловым, которая началась в 1936 и закончилась в 1938 году. Дело это, а оно состоит из ордера на обыск и арест, протокола обыска, анкеты, протокола допроса и выписки из протокола «особой тройки» УНКВД, до сих пор зримо стоит у меня перед глазами. Оно учит тому, как не надо работать. Но еще — больше учит другое дело, предшествовавшее этому. Тоже против Юрлова, которое было спрятано, а вместо него возбуждено новое. Я читал оба эти дела и коротко опишу суть. Юрлов — 1904 года рождения, до ареста работал помощником начальника отряда по технической части ВПО по «Майнефти». Член ВКП(б) с 1925 г. по 1936 г. 9 ноября 1936 года исключен из партии Нефтегорским ГК ВКП(б) за скрытие выступлений в защиту контрреволюционеров Троцкого и Зиновьева при прохождении проверки и обмене партдокументов, а также неискренность при разборе дела о его партийности. Что это были за выступления? Это были выступления человека честного, открытого, но недостаточно грамотного, чтобы сразу разобраться в зигзагах политики. В 1927 году на собрании партячейки электростанции в г. Орджоникидзе, на котором обсуждались вопросы, связанные с антипартийной деятельностью Троцкого, Каменева и Зиновьева, он высказал сомнение в целесообразности исключения их из партии, поскольку они, хоть и являются оппозиционерами, но немало сделали для партии. Потом, на бюро горкома в Нефтегорске, он сказал, что понял свою ошибку и больше никогда в их защиту не выступал, но во внимание это принято не было. Напомнили ему на бюро горкома и другое его выступление, в 1930 году. О колхозах: «Такие колхозы, как у нас на Окраине города, где организационное построение никудышное и ездят на лошадях, у которых внутренности волочатся по земле, я воспринимаю отрицательно». О потребкооперации: «Такие магазины, как у нас в трамвайном парке ларек, ничего не дают рабочему классу, так как в нем никогда ничего нет. В совокупности все это дало основание Нефтегорскому ГК ВКП(б) исключить его из партии, а ГО НКВД арестовать и привлечь в качестве обвиняемого по ст. 58–10 ч. 1 УК РСФСР. Особое Совещание НКВД СССР, куда было направлено дело, вернуло его на доследование. Было дополнительно допрошено несколько свидетелей, которые заявили, что ничего о троцкистской деятельности Юрлова не знают. На это ушло полгода и в конце сентября тридцать седьмого года было вынесено новое постановление о направлении его на Особое Совещание НКВД СССР. Было оно направлено или нет, неизвестно, в деле об этом никаких данных нет, а я, чтобы не привлекать к своей персоне ненужного внимания, решил этот факт не выяснять, но, видимо, все же направляли, поскольку в конце апреля 1938 года появляется постановление о направлении дела в Нефтегорский ГО НКВД на дополнительное расследование. Где это дело болталось до августа тридцать восьмого, неизвестно, но 4 августа из него изымаются ордер на обыск и арест и протокол обыска, заводится новое дело, которое направляется на «особую тройку» УНКВД и в октябре месяце Малкин, Газов и Востоков приговаривают Юрлова к смертной казни. За что? Оказывается, сотрудник третьего отдела сержант госбезопасности Тарасенко, проводивший расследование, включил в протокол допроса эпизод, из которого явствует, что Юрлов, кроме всего прочего, был немецким шпионом. Я сличил подписи Юрлова в этом протоколе с предыдущими и могу смело утверждать, что это или не его подпись, или поставлена им в бессознательном состоянии. Видимо, Безрукову, Ткаченко, Сербинову и Востокову, подписавшим и утвердившим обвинительное заключение, надоело возиться с бесперспективным делом, и они пошли на фальсификацию. Не без участия Малкина, разумеется.