— Что вас смущало?
— Смущала установка на местный террор.
— Вы в это не поверили?
— Я счел это абсолютной чепухой.
— Чья была эта установка? — спросил молчавший до сих пор Шулишов.
— Все допрошенные утверждали, что Осипов, Литвинов, Галанов, Ильин готовили теракт против Малкина, Сербинова, Газова и, кажется, Ершова. Я эту часть показаний поставил под сомнение и стал передопрашивать Осипова и других.
— Что получилось в результате? — спросил Бычков.
— Местный террор отпал и получилась подготовка покушения на товарищей Андреева и Сталина.
— Чем это подтверждалось?
— Массой агентурных материалов и показаниями самого Осипова, которые он собственноручно писал в присутствии и. о. прокурора края Востокова. Правда, ряд моментов при этом отпал, но были получены новые обличительные данные.
— Разговоры с Осиповым о терроре союзного масштаба велись до ареста Малкина или после?
— Др ареста. Но после ареста он был передопрошен и подтвердил свои прежние показания.
— Какая необходимость была передопрашивать, если он постоянно твердил одно и то же?
— В мое отсутствие в Краснодаре товарищ Шулишов дал указание моему заместителю Кармилу передопросить Осипова с учетом новой ситуации. В результате разлагающего воздействия на него начальника тюрьмы и одного из оперуполномоченных УНКВД Осипов отказался от ранее данных признательных показаний.
— При каких обстоятельствах он восстановился?
— Я убедил его не вводить следствие в заблуждение.
— Убедили как? Применили меры физического воздействия?
— Нет. До этого дело не дошло. Хотя, не скрою, намерение такое было.
— Что же вас удержало?
— Удержал Осипов своим чистосердечным раскаянием.
— Ваше мнение об Осипове?
— Это несомненно враг, но доля наносного в деле имеется.
— А не больше ли наносного?
— Суд разберется.
— Суд уже разобрался. Разве вы не знаете, что дело разваливается, все отказываются от изобличающих Осипова и его… поостерегусь сказать сообщников, скорее — товарищей по несчастью, показаний, и утверждают, что оговор и самооговор допущены в результате применения ко всем, проходящим по делу, нечеловеческих пыток.
— Я лично пыток ни к кому не применял. Есть агентурные материалы, которые перекрывают признательные показания Осипова.
— Есть или предполагаются?
— Есть.
— Сколько агентов давали информацию?
— Сначала один, затем подключился второй. Была внутрикамерная разработка.
— Чем вы докажете, что агент не подписывал донесения, составленного его хозяином?
— Извините, но это уж слишком.
— Как оказалось, что некий Щекотов стал давать показания на Осипова, которого в глаза не видел?
— Он писал их по собственной инициативе сразу после ареста Осипова.
— А он утверждает, что ему подсказали, о чем писать. Запугали и потребовали написать под диктовку. На очной ставке выяснилось, что он действительно Осипова не знает. Вы проводили очные ставки?
— Нет.
— Почему?
— Не было противоречий. И потом — Малкин и Сербинов запретили их проводить.
— А почему запретили, вы над этим задумывались? Ведь вот выяснилось, что Щекотав давал показания под нажимом.
— Помимо Щекотова показания давали и другие, которые убеждали, что Осипов враг.
— Малкин и Сербинов показывают сейчас обратное.
— Они не вели следствие.
— Они приказали сфабриковать дело и тщательно контролировали ход фабрикации. Со временем им показалось, что местный террор звучит неубедительно, и передали вам, как крупному специалисту по фальсификации, чтобы вы переквалифицировали дело на центральный террор. Разве не так?
— Вы, товарищ Бычков, торопитесь, вам не терпится приклеить мне ярлык. Я ведь не враг себе, и липу, в коренным образом изменившейся обстановке, в Военную коллегию Верховного Суда СССР не направил бы. Ошибки в следствии возможны, особенно если их совершению способствуют подследственные своим непредсказуемым поведением.
— Ладно, Бироста. Не обижайтесь на меня, неразумного. Я действительно маленько перебрал, возобладали эмоции, но кто из нас этим не грешит? Конечно, было бы хорошо, если бы к этому вопросу не пришлось больше возвращаться.
От Бычкова я ушел расстроенным. Неужели дело действительно лопнуло? Неужели сами Малкин и Сербинов стали его могильщиками? Неужели все, что давали свидетели и сообщники, — ложь, а донесения агентов — липа? А я — пешка в грязной игре? На что ж они рассчитывали, фабрикуя дело? На «тройку»? Но ее ликвидировали и их тоже. А я? А я теперь в ответе за всех? Но дело даже не во мне: могли бы пострадать прекрасные люди, большевики. Хорошо, что есть суд, способный умело выявлять и исправлять допущенные ошибки. Бычков прав: если бы я провел очные ставки — я бы предотвратил ошибку. Все эти дни я живу в постоянной тревоге. Хочу одного: чтобы правда восторжествовала».