— Где вы находились во время высадки десанта?
— В общей массе. А затем при оперативной части штаба генерала Улагая в Приморско-Ахтарской.
— Почему скрыли от командования, что высадка будет произведена в Приморско-Ахтарской?
— О местах погрузки я информировал. О месте высадки не знал. Тем более что десант высаживался одновременно в трех точках.
— Вы знаете, во сколько жизней обошлось Девятой армии это ваше незнание?
— В районе Приморско-Ахтарской на момент высадки десанта находилось всего лишь две роты красноармейцев, которые не приняли боя и отошли. Не знаю, может быть, нашему командованию удалось разгадать замысел и отход был умышленным, чтобы завлечь Улагая вглубь. Увлекшись наступлением, генерал оставил Приморско-Ахтарскую — главную базу десанта, ринулся на Тимашевскую с прицелом на Екатеринодар — и потерял половину десанта. Нашим удалось провести у него в тылу ряд важных операций и вынудить оперчасть бежать в Ачуево. Конец вы знаете: Улагаю пришлось бежать, а Врангель не смог выделить ему резерв для оказания помощи.
— У него его просто не было, — заметил следователь.
— Да. Для этого ему пришлось бы сорвать операцию в Северной Таврии.
— Складно вы, Малкин, врете. Или все-таки вы рассказали правду?
— Мне нет смысла что-нибудь скрывать или преувеличивать, тем более что этот эпизод не ухудшит и не улучшит моего положения. Я ведь понимаю, что моя песенка спета.
— Не надо так мрачно, Малкин. Кто знает, куда кривая выведет? Какими были ваши отношения с Кабаевым до вашего разоблачения?
— Сугубо служебными.
— А он утверждает — дружескими.
— Значит, он воспринимал их такими. Я же утверждаю, что отношения с ним были чисто служебными. Но среди других я его выделял особо, потому что он отличался от прочих живостью ума и большим трудолюбием.
— Пьянство с подчиненными входило в круг ваших служебных обязанностей?
— Разумеется, нет.
— С Кабаевым вы пили систематически. Значит, налицо неслужебные отношения.
— Кроме служебных существуют еще чисто человеческие отношения. С Кабаевым мы давно работали вместе, я знал его как порядочного человека, доверял ему, а когда стал начальником Управления — взял к себе на ответственную должность. Или вы полагаете, что, возвысившись, я должен был порвать со своими прежними привязанностями?
— Вот видите, как вы противоречивы. Говорите о привязанностях. Значит, ваши отношения были достаточно близкими?
— Я уважал его, доверял и ценил как специалиста высочайшего класса.
— И он использовал вашу привязанность к нему в корыстных целях?
— Нет. Этого не было.
— Однако именно к вам он обратился с просьбой вернуть его с ДВК в Сочи?
— Когда я работал начальником Сочинского горотдела НКВД, он ежегодно приезжал в Сочи в особый курортный период для оказания практической помощи. Уже тогда я решил взять его к себе заместителем, так как чувствовал в нем массу творческой энергии. Более того, я уже обговорил с ним этот вопрос, получил принципиальное согласие и собирался обратиться с рапортом в УНКВД к Люшкову. Перед отъездом в ДВК, о чем я не знал, Люшков вызвал меня к себе с докладом о состоянии дел. Я, воспользовавшись случаем, заговорил с ним о Кабаеве. Люшков, выслушав меня, пообещал решить вопрос положительно, но сподличал и увез его с собой.
— И вы бросились на выручку?
— А почему я должен был отдавать кому-то толкового работника? Я обратился с рапортом к Фриновскому, и он помог.
— Почему он пошел вам навстречу? Разве ДВК не нужны толковые кадры?
— Разумеется, нужны. Но обеспечение безопасности руководителей государства в Сочи я все-таки ставил на передний план.
— Вы лицемерите, Малкин. Кабаев нужен был вам как участник заговора, как один из исполнителей ваших террористических замыслов.
— Я не понимаю, о чем вы говорите. По-моему, в самом начале мы определились, что ни о каких терактах речи быть не может, поскольку их просто не существовало…