— Аллилуева? Я? — сердце Малкина вздрогнуло, мерзко засосало под ложечкой, в глазах помутилось, и он медленно сполз со стула.
14
Сербинов яростно боролся со следствием. Ни жестокие истязания, ни конвейерные допросы с многодневными стойками, ни давление бывших коллег на многочисленных очных ставках не могли остановить его тягу к жизни. Он ждал, он надеялся, что произойдет чудо и кошмары исчезнут. Но петля затягивалась все туже, пришло понимание того, что чуда не будет и он умрет, не дожив до суда — его последней надежды. После очередной экзекуции он почувствовал страшную усталость и понял, что силы на исходе. Как сохранить — себя, в чем уступить следствию, что взять на себя из тех чудовищных обвинений, которые с невероятным упорством ему предъявляются? Можно согласиться с формулировкой «вражеские методы ведения следствия». Что было — то было, от этого никуда не уйдешь, наворочано много, и свидетельская база на этот счет столь мощна, что пытаться противостоять ей — значит выставлять себя на посмешище, зря расходовать силы. Можно и нужно отмести обвинение в подготовке террористических актов, в пособничестве правым и прочей троцкистской мерзости, с которой он всю жизнь боролся. Можно, но как? Назвать свидетелей? Но кто в условиях, когда тюрьмы страны переполнены бывшими чекистами, осмелится сказать хоть слово в его защиту? Голова раскалывалась от тяжких дум, и, не водя выхода, он решил немедленно объясниться со следователем. Была ночь, но она наступила для него с момента ареста и с тех пор он потерял интерес ко времени суток. Несколько ударов по двери ногой — и в «кормушке» появилось заспанное лицо надзирателя.
— Что тебе?
— Дай бумагу и карандаш!
— Зачем?
— Напишу заявление.
— О чем?
— О том, что ты, скотина, препятствуешь мне давать показания. Забыл, что твое дело здесь — собачье?
— Так бы сразу и сказали, — опешил надзиратель. — А то — дай бумагу. Какую? Может, для туалета, я ж не знаю. Принесу, да не ту.
Надзиратель отошел от двери и через несколько секунд вернулся с серым листком бумаги и огрызком карандаша.
Сербинов склонился над тумбочкой:
«Начальнику следчасти ГУГБ НКВД СССР майору госбезопасности Сергиенко от Сербинова-Левита М. Г., 1898 года рождения, уроженца гор. Сейны Сувалковской губернии (Польша)
Заявление
Убедившись в бесполезности дальнейшего запирательства, прошу предоставить мне возможность дать следствию откровенные показания о своей вражеской работе. Сербинов».
Не успел подойти к двери — щелкнула задвижка «кормушки» и в ней появилась пятерня надзирателя. «Наблюдал, скотина, проявлял бдительность, — зло усмехнулся Сербинов.
— Вот. Немедленно передай по назначению.
— Передам. Все?
— Все.
— Отдайте карандаш.
— А-а! Возьми, возьми. Я забыл о нем.
«Кормушка» закрылась. Сербинов прилег на кровать, облегченно вздохнул. Спать не хотелось. До рассвета обдумывал линию поведения. Утром его повели к следователю.
— Сербинов-Левит Михаил Григорьевич, бывший член ВКП(б) — так?
— Да. Бывший. Исключен в связи с арестом.
— Вы упорно отрицали свою вину перед партией и народом. После проведения очных ставок и других следственных действий вы наконец-то поняли бесполезность запирательства и заявили о желании дать чистосердечные показания. Так?
— Да. Я хочу правдиво рассказать о своей вражеской работе по линии следствия и ответить на другие ваши вопросы, касающиеся…
— «Вражеская работа» — это фраза, которая ни о чем конкретном Не говорит. Договоримся с самого начала: вы называете вещи своими именами.
— С чего начать?
— С самого начала. Я хочу знать, что бросило вас в пучину предательства.
— Хорошо. При вступлении в ВКП(б) я скрыл от партии свое действительное социальное происхождение. Во всех анкетах я писал, что являюсь сыном рабочего. Это неправда. Я родился в семье торговца. Далее я писал, что являюсь уроженцем Москвы. В действительности моя родина Польша. Будучи евреем по национальности, я выдавал себя за русского, вернее, принявшего православие. Все это я делал для того, чтобы обеспечить себе возможность беспрепятственного вступления в партию и занятия высокого положения в обществе.
— Кто из ваших близких знал об этом?
— Никто. Вплоть до моего ареста я скрывал это даже от собственной семьи.
— Значит, ни жена, ни сын, ни другие близкие не знают о вашем происхождении?
— Кроме того, что я еврей. Но это указано и в моих партийных документах.
— Хорошо. Но вы арестованы не только за это. Вы арестованы прежде всего за активное участие в антисоветской заговорщической организации. Расскажите следствию, кем и когда вы были завербованы.