Несколько минут я не мог вымолвить ни слова. Дуглас стал говорить, отрывисто, бессвязно.
— Мне надо ей сказать. Не сегодня завтра я должен сам ей сказать.
Потом:
— Она всегда была такая добрая. Всех любила. За что ей?
И еще:
— Если бы я верил в Бога, я бы ему пропуск в рай в рожу швырнул.
И дальше:
— Она хорошая.
И наконец:
— А должна умереть вот так. За что?
Когда он выдохся, я спросил, не могу ли чем-нибудь помочь.
— Нет, не можешь. Никто не может. — Затем, уже ровным голосом, поправился: — Прости меня, Льюис. Она захочет видеть друзей. У нее на это будет довольно времени. Она позовет тебя и Маргарет. Непременно позовет.
Помолчал и произнес:
— Ну вот, собственно, и все.
Голос был убитый. Затем Дуглас собрался с силами и добавил:
— Теперь к делу.
Взял со стола экземпляр законопроекта.
— Ну и каково твое впечатление, Льюис? Как все идет?
— А как ты думаешь?
— Меня другое занимало. Давай высказывайся.
— Насколько я помню, вселенского энтузиазма никто не ожидал.
— То есть цели мы не достигли?
— Имеются недовольные.
— Из того, что я уже слышал, можно сделать вывод, что «недовольные» — слишком мягкая формулировка, — подытожил Дуглас.
Фраза отдавала профессиональным присутствием духа. Дуглас беспокоился не из-за законопроекта как такового, а из-за толкования, которое уже припас Роджер, в соответствии с которым Роджер намеревался действовать, — Дуглас не хуже меня знал о его планах. Политика Роджера изначально отнюдь не импонировала его природному консерватизму. Лишь потому, что Роджер — сильный министр, у него до сих пор получалось проводить свою линию, а может, потому, что его способности не остались не замеченными и не оцененными Дугласом. Однако теперь Дуглас не желал ни одобрять политику Роджера, ни делать прогнозы. Он успешно избежал причастности к парламентскому запросу и, соответственно, возможного скандала; теперь ему не улыбалась причастность к возможному фиаско.
Он заставил себя временно забыть о личном горе, отогнал мысли о жене; новая забота заняла его ум.
— Пожалуй, действительно мягкая, — согласился я. При такой проницательности, как у Дугласа, даже попытки блефа исключены.
— Заниматься самообманом бессмысленно, — продолжил Дуглас. — Да ты и не будешь, я знаю. Есть определенная доля вероятности, что нынешняя политика моего министра с треском провалится.
— И какова эта доля?
Мы смотрели друг другу в глаза. Я не смог заставить Дугласа скомпрометировать себя.
— Пятьдесят на пятьдесят? — давил я. Это была моя тайная догадка, она предшествовала разговору.
Дуглас сказал:
— Надеюсь — очень надеюсь, — что у него хватит соображения уже сейчас подстраховаться. И взять новый курс. Главное, у нас этот курс про черный день имеется.
— Ты хочешь сказать…
— Я хочу сказать, нам придется начать альтернативную политику.
— Если об этом узнают — хлопот не оберешься.
— Не узнают, — отвечал Дуглас. — А начинать надо немедленно — и по всем фронтам. Времени в обрез. Наша задача — обдумать несколько вариантов развития событий и остановиться на самом оптимальном.
— Как раз тот случай, — заметил я, — когда сомнения в оптимальности меня не гложут.
— Рад за тебя.
На секунду обычная бесцеремонность вернулась к нему. Продолжал он уже с мучительным усилием. «Остановиться на самом оптимальном» сказал без пафоса, просто имел в виду, что курс должен быть, с учетом состояния общественного мнения, одновременно разумным и осуществимым. Предложил уже сегодня заняться черновиком этого курса, «просто посмотреть, как он на бумагу ляжет».
— Тогда, если начнутся проблемы, министерству будет что предъявить в качестве альтернативы, — подытожил Дуглас.
Во всем, что Дуглас говорит или подразумевает, проявляется его природная прямота. Дуглас непреклонен и тверд, под стать Роузу.
— Нынче же, — сказал он, — уведомлю Роджера о своих намерениях.
Впрочем, в одном аспекте они с Роузом разнятся. Дуглас не видит удовольствия в лицемерии протокола. Ему и в голову не приходит делать вид — в то время как Роуз такой вид постоянно делает, а периодически сам ухитряется в него уверовать, — что он, Дуглас, никоим образом не влияет на события. Дуглас всегда был далек от заявлений, что его скромная миссия — проводить «курс», избранный «начальством». Напротив, Дуглас любит разрабатывать новый курс, и желание часто подкрепляется у него соображением «Если не я, то кто же?».