С хозяйского места Луфкин, всегда ограничивающийся одним бокалом виски с содовой, не без удовольствия наблюдал, как льются рекою херес, рейнвейн, кларет и шампанское. Худощавый, моложавый, коротко стриженный и до сих пор не поседевший, он вел себя как зритель и одновременно режиссер хорошо поставленного действа под названием «ужин». Речами себя не утруждал — правда, время от времени обращался к моей Маргарет бесцеремонно и в то же время заговорщицки. Он всегда любил женское общество. Львиную долю времени Луфкин проводит в обществе мужском, но, поскольку сам он строптив, с мужчинами ему неуютно. Уже подали вторую перемену блюд, когда Луфкин дозрел до обращения к гостям. Собрат-магнат помянул Роджера Квейфа и законопроект. Министры напряглись лицами, стали слушать; я тоже слушал. Луфкин ел фазана; не доев на три четверти, давно положил нож и вилку, откинулся на стуле — и вдруг вступил в разговор.
Резким, металлическим своим голосом он спросил:
— Что-что вы там говорили?
— Я говорил, наши деловые круги недовольны грядущими переменами в долгосрочной перспективе.
— Что конкретно им известно? — с презрением продолжал Луфкин.
— Есть мнение, что Квейф угробит авиационную промышленность.
— Бред, — отрезал Луфкин. Поймал мой взгляд.
До такой степени даже Луфкин без веских причин не грубит. Закралось подозрение, что мы нынче не просто так званы.
— Мнение ни на чем не основано, — произнес Луфкин тоном, приберегаемым для последнего слова. Но все-таки снизошел до объяснений. — Не важно, что произойдет — останется Квейф или будет смещен, останетесь ли вы, джентльмены, — Луфкин усмехнулся в сторону министров, — или вас на следующих выборах вышвырнут, — в этой стране места хватит максимум для двух предприятий авиационной промышленности. И весьма велика вероятность, что названная мною цифра завышена на пятьдесят процентов.
— Вы имеете в виду, в игре должно остаться только ваше предприятие? — блеснул интуицией собрат-магнат.
Никто менее Луфкина не боится предвзятых суждений, никто не спит спокойнее под сенью монопольного договора, никто столь решительно не отметает вопроса о совпадении собственных интересов с интересами государственными.
— Эффективное предприятие, — сообщил Луфкин, — должно быть готово пользоваться любой возможностью. Мое предприятие всегда готово.
Прозвучало как намек. Луфкин снова, ни на кого конкретно не глядя, умудрился встретиться со мной глазами.
— Кстати, замечу, — обратился он непосредственно ко мне, — я на сто процентов за Квейфа. Полагаю, вы скоро поймете, — теперь его слова были адресованы министрам, — что эти люди, — (под «этими людьми» Луфкин разумеет всех, кто ему не по нраву), — не причина, чтобы Квейф не справился. Конечно, никто никогда с этим делом не справлялся. При вашей системе попробуй справься. Но Квейф — единственный, кто не вовсе безнадежен. Учтите данный факт.
Сей, по мнению Луфкина, щедрейшей похвалой завершилась луфкинская речь. Но не луфкинский ужин.
Дамы вышли, Маргарет — с видом приговоренной. Она не утрировала: Луфкин имеет привычку два часа поить мужчин портвейном, а женщины должны томиться в ожидании. («Ты ведь не станешь думать, будто я светскую беседу поддержать не умею? — спросила Маргарет после одного такого ужина. — Просто нынче я раза три-четыре не знала, что сказать. Мы обсуждали детей, потом нерадивую прислугу, потом — чистку ювелирных изделий. Твоей жене, милый, сильно не хватает эрудиции. Купишь мне тиару, чтобы на следующем приеме я не молчала как рыба?») Нынче вечером Луфкин дважды пустил декантер по кругу и сообщил как факт самоочевидный:
— По-моему, сегрегация по половому признаку — анахронизм.
Министры, магнат, заместитель канцлера, президент Королевского общества уже выходили в гостиную, и вдруг Луфкин резко окликнул меня:
— Льюис, погодите. Есть разговор.
Я уселся. Луфкин отодвинул вазу с цветами, чтобы не мешала смотреть в упор.
На прелюдии размениваться не стал, сразу перешел к делу:
— Слышали, что я говорил про Квейфа?
— Слышал, и благодарен вам.
— Это вопрос здравого смысла, а не благодарности.
Да, подумал я, с Луфкином по-прежнему непросто общаться.
— Если не возражаете, я бы передал Квейфу ваши слова. Моральная поддержка ему сейчас не повредит.
— Не возражаю. Напротив: настаиваю.
— Отлично.
— Мои высказывания о том или ином субъекте в зависимости от места и окружения не меняются.