— Порой мне кажется, люди просто не способны просчитывать шаги. Не потому, что они злые от природы. И даже не потому, что глупые. И все же мировое сообщество сильно смахивает на автобус, битком набитый психами. Единственное, в чем психи друг с другом согласны, — никого за руль не пускать.
Мы поднимались по лестнице.
— Льюис, мне нужен твой совет, — вдруг выпалил Фрэнсис.
На секунду я испугался, что он опять заведет про умывание рук. Однако Фрэнсис продолжил:
— Не представляю, что делать с Пенелопой и этим ее приятелем.
О своей предполагаемой отставке Фрэнсис куда спокойнее говорил. Только что, в парке, он, знавший о ситуации куда больше среднестатистического гражданина, делал мрачнейшие прогнозы о судьбах мира. Теперь казалось, что, кроме судьбы младшей дочери, Фрэнсиса вообще ничего не волнует. Интонации стали точь-в-точь как у викторианца, полагающего, будто мир пребудет вовеки, а вот дочкино замужество и благополучие будущих внуков еще под вопросом.
Фрэнсис договорился, что встретит Пенелопу на дамской половине клуба (все того же «Атенеума»). Не схожу ли я с ним за компанию? В моем присутствии говорить с Пенелопой будет легче. Он, Фрэнсис, не имеет ни малейшего представления ни о нынешней ситуации, ни о планах дочери. Может, они с Артуром уже тайно помолвлены, а то и венчаться надумали. Этим летом Артур вернулся в Америку. Что, если они поссорились?
Фрэнсис не добавил: «Что, если Плимптон ее соблазнил?» — ведь Пенелопа его дочь и оба мы взвешивали слова куда тщательнее, чем если бы речь шла о посторонней девушке. Лично я почти не сомневался: соблазнил.
Мы уселись ждать в гостиной. На Фрэнсисе лица не было. Таким я еще его не видел.
— Мы с женой совершенно растеряны, — продолжал Фрэнсис.
Пенелопа упрямее нас, вместе взятых, объяснений от нее не дождешься. Интеллектуальных способностей Фрэнсиса Пенелопа не унаследовала — закончила секретарские курсы, а друзья отца всегда интересовали ее не больше, чем амазонские индейцы. Теперь, правда, она готова признать их существование. Сообразила, что некоторые из них живут в Соединенных Штатах; наверняка хоть один согласится взять ее на работу.
— Я должен положить этому конец, — заявил Фрэнсис. Пенелопа все не шла. — Не переживу, если она уедет в Штаты. — Говорил он твердо, как король Лир, треплемый бурей, и почти столь же убедительно. Успел заказать бутылку шампанского — так мужчина предупреждает желания не в меру требовательной возлюбленной.
Наконец влетела, по обыкновению, Пенелопа — румяная, рослая, хмурая.
— Я думала, это в доме номер двенадцать! — Она спихнула на нас вину за собственную оплошность.
— Как видишь, ты ошиблась, — сказал я.
— Всю жизнь был двенадцатый.
— Никогда.
— Я точно помню: я ходила в двенадцатый. — Само акцентирование внимания на ошибке было показателем дурного настроения.
— Значит, одно из двух: либо ты путаешь сейчас, либо путала прежде.
Пенелопа перестала хмуриться и улыбнулась мне. Понятно, что в ней находят — как Артур, так и прочие.
Жадно и непосредственно Пенелопа выпила два бокала шампанского подряд.
Фрэнсис был с дочерью обходителен и напряжен — примерно как с Гектором Роузом. Сообщил, что у них нынче ужинает один оксфордский профессор.
— Сколько ему лет? — оживилась Пенелопа.
— Сорок семь. Может, сорок восемь.
Пенелопа выдохнула.
— Если бы ты знала, каков он собой, — вставил я, — ты бы обязательно надела лучшее платье.
— Вот еще. — Внезапно ее посетила новая мысль. — Он с кем-нибудь из американцев контактирует?
— Почему тебя так интересуют американцы? — Как-никак я взялся помогать Фрэнсису.
— Потому что я поеду в Америку. Этой осенью. Или следующей весной.
Фрэнсис откашлялся и заставил себя произнести:
— Пенни, детка, тебе придется выбросить это из головы.
— Почему?
— Потому что этого, боюсь, не случится.
— Посмотрим.
Фрэнсис попытался объяснить:
— Видишь ли, я вовсе не имел в виду, что мы не сможем устроить тебя там на работу, — нет, мы вполне могли бы…
— Ну так устройте! — воскликнула Пенелопа.
— Дело не в деньгах. Неужели ты не понимаешь?