— Патроны слишком дороги, — объяснил Ромер. Коренастый мужчина с тупыми чертами лица, он был самым старым Крестовым из всех, с кем ей приходилось сталкиваться. Хотя в нем было мало юмора Эйлсы, Лейла была благодарна ему за суровый, но прямолинейный подход к вопросам. Открыв цилиндр револьвера, он извлек пулю и протянул ей. Пуля была пустотелой, заполненной, похоже, расплавленным воском. — Стальная пуля, заполненная жидкой ртутью, — сказал Ромер. — Трудно достать, а топливо — сука в производстве. Если они могут выпускать сотню годных патронов в год, то дела у консов идут неплохо.
Перед тем как покинуть деревню, Лейла примотала подаренный Нехной нож к лодыжке, спрятав его под штаниной комбинезона. Она также положила в свой рюкзак отмычки. Они весили совсем немного, и их наличие успокаивало, хотя и вызывало сожаление о последних словах, сказанных Дрешу. Странно было думать, что самый ценный груз, который они несли, был и самым легким. Каждому из них выдали по десять небольших пакетов из вощеной бумаги весом в пару унций. На них были аккуратные надписи чернилами. Лейла взяла два с надписью «Чеснок, — три — „Редис“ и пять — «Рапс.
— Семена, — сказала Эйлса, убирая свой запас в сумку. — Это единственный ценный товар, который этот дырявый город больше не производит. Ну и патроны, конечно, но они слишком дефицитны, чтобы ими торговать. Помни, ты получишь только половину пакетов для себя. Остальное отдашь Стэйву, когда мы доберемся до Харбор-Пойнта. Мой совет — выбирайте рапс. В других поселениях его выращивают для топлива.
Ни Дреш, ни кто-либо другой из Крестовых не пришел провожать их в то утро. Видимо, так было принято.
— Если ты уходишь, то считаешься мертвым, пока не вернешься, — сказала Эйлса, когда они отправились к стене. — Видимо, в первые дни они устраивали из этого праздник, много хлопали по спине и желали добра. Думаю, это быстро надоело.
Окинув взглядом деревню, Лейла поискала в окнах хоть какой-то признак того, что Дреш может наблюдать за ней. Его не было, или он был слишком хорошо спрятан, чтобы его заметить. Она подозревала первое. Не знала, что они собираются развести нас по разным командам, подумала она, испытывая острое сожаление по поводу обиды, которую она увидела на лице Дреша, когда они разговаривали в последний раз. Она сказала своему единственному оставшемуся другу детства, что готова отдать свою жизнь ради спасения Стрэнга. Неудивительно, что его не было рядом, чтобы проводить ее.
Когда они добрались до стены, выяснилось, что провожать их пришел мэр Флэк. — Вот черт! — пробормотала Эйлса, устало закатив глаза, когда они поднимались по лестнице к парапету. Это было единственное открытое выражение негатива, которое Лейла видела от нее. — Он собирается произнести речь, верно?
Мэр поспешил исполнить ее предсказание, хотя его ораторское искусство было до обидного кратким. — Мы стоим на заре нового дня. — Он стоял на вершине караульного помещения с микрофоном в руках, и его усиленный голос эхом разносился по толпе. — Наши надежды восходят вместе с солнцем, мы верим в этих шестерых людей, лучших из тех, кого может предложить наш город. — Флэк протянул руку команде, выстроившейся вдоль края парапета. — Несите с собой нашу благодарность и нашу любовь, ибо вы рискуете всем, чтобы мы могли жить.
В последние слова он вложил изрядную долю задора, надеясь, без сомнения, вызвать одобрительные возгласы зрителей. Их реакция была, конечно, громкой, но направлена она была исключительно на Крестовых. Больше всего кричали имя Стэйва, хотя Ромеру и Эйлсе тоже досталось. Когда крашеры шагнули вперед, чтобы перекинуть веревки через стену, Лейла выпрямилась, услышав свое имя. Повернувшись, она увидела их в первом ряду: Кухлу со слезами, текущими по лицу, Дреша с усталыми глазами и принужденной улыбкой и Таксо с обеими руками, поднятыми в бешеном взмахе. Дреш и Кухла, должно быть, несли его по лестнице. Ей хотелось крикнуть в ответ, спросить, кто следит за Стрэнгом. Но она не могла вымолвить ни слова из-за внезапного сдавливания горла, да и не факт, что они могли услышать ее над криками толпы.
Рядом с ней Люс издала смешок, помахав группе зеленокожих агрисов. Ромер и Эйлса приветливо кивнули тем, кто называл их имена, а Стэйв стоял в невыразительном молчании, не обращая внимания на многих, размахивавших читами, которые они поставили на него. У Питта, похоже, не было ни друзей, ни семьи в толпе, и он терпел все это, склонив голову, с выпирающими в напряженной челюсти связками.
Толпа резко замолчала, когда Стейв поднял руку. — Пора идти, — сказал он команде, а затем бросил вопросительный взгляд на крашеров на вершине караульного помещения. Когда женщина с винтовкой с длинным прицелом подняла большой палец, он наклонился, чтобы взять свою веревку.