Лазаревский Борис Александрович
Корнет
Борис Лазаревский
Корнет
Трудно подобрать название к этому понятию. Слово "Немезида" звучит слишком высокопарно, а "возмездие" -- как-то по судебному. Тем не менее, в течение своей жизни, не пять и не десять раз, а гораздо чаще мне приходилось наблюдать такие случаи.
Расскажу вам об одном из них.
В 1904 году я ехал на восток в сибирском express'е в одном купе с милым интеллигентным артиллерийским штабс-капитаном. Жена его, Лелечка, помещалась одна в дамском отделении. Хрупкая, нежная, скорее похожая на девочку, чем на даму, она числилась сестрой милосердия и очень интересовалась войной. Смерти не боялась и часто повторяла:
-- Ну, что ж такое, если Горю убьют, я тоже сейчас же цианистого кали и вместе на тот свет...
-- Даст Бог, не убьют ни тебя, ни меня... -- спокойно отвечал муж и закуривал новую папиросу.
Уже и тогда я знал, что у женщин между словами и делами всегда целая пропасть, и не верил в существование счастливых браков. Но это супружество меня положительно заинтересовало: было слишком ясно, что Игорь Александрович и Лелечка воистину любят друг друга.
Часто, чтобы не мешать им разговаривать, я выходил в коридорчик вагона, долго стоял перед обледенелым окном и думал о своих делах.
Когда поезд останавливался и гул его вдруг прекращался, мои уши слышали за дверью купе нежные поцелуи, а иногда и неосторожную, громко произнесенную пылкую фразу и даже отрывок разговора.
Кажется, это было в Самаре... За несколько минут до станции к нам вошла Лелечка. Я надел пальто и папаху и вышел из купе. Когда поезд остановился у перрона, я услышал голос Лелечки:
-- Послушай. Ведь это же в самом деле огромное, редкое счастье прожить два года так, как прожили их мы с тобой, и потом вместе или почти вместе умереть, не услышав друг от друга ни одного слова лжи и ни на один день не потухая страстью и в то же время работая для других... Ведь тут всё, понимаешь, всё, милый мой...
-- Вот за это все мне или тебе, рано или поздно и придется пожертвовать тоже всем, -- задумчиво ответил штабс-капитан.
-- Это ни на чем не основанный фатализм, -- снова перебила Лелечка.
-- Нет, не фатализм, а непреложный мировой закон. И смерть в таких случаях, конечно, не самое страшное. Судьба, это -- вивисектор, который сначала связывает по рукам и по ногам и затем уже с живого, снимает кожу....
-- Ты сам не знаешь, что говоришь.
-- Это не я говорю, это чувствует мое сердце, и разум здесь ни при чем.
Стало как-то неловко подслушивать их интимные мысли.
Я вышел на станцию. Был яркий, очень морозный день. Все мужчины казались седоусыми и седобородыми. Народу скопилось пропасть. Примелькнувшиеся уже сцены расставания не интересовали и не трогали меня. Только одну из них я невольно должен был пронаблюдать, потому что она происходила возле нашего вагона.
Две дамы, старая и молодая, обе в глубоком трауре, прощались с молоденьким офицером-драгуном. Обе они плакали, а он улыбался. Что-то аристократическое было и в движениях, и во внешности этих трех фигур, во всяком случае, не провинциальное.
Мужская красота -- явление нечастое, но корнет был действительно красив, я никогда еще не встречал таких бархатных и в то же время так скептически глядящих зрачков.
Он еще раз позволил обеим дамам себя поцеловать, приложил руку к козырьку и взошел на площадку нашего вагона. Я вскочил после третьего звонка. Как и всегда, прежде чем войти в свое купе, я хотел постучать, но дверь оказалась отворенной. С досадой я увидел, что Игорь Александрович и Лелечка ушли, вероятно, в вагон-ресторан и что у нас есть третий пассажир -- драгун. Офицер встал, звякнул шпорами и представился -- корнет Лезгинский... Я назвал свою фамилию. Он улыбнулся и произнес:
-- Простите, доктор, что явился незваным гостем, но в поезде больше нет мест и меня вот... сюда к вам...
-- Что ж, это ваше право, -- ответил я, повесил свое пальто и тоже ушел в вагон-ресторан.
Как и всегда, штабс-капитан и Лелечка пригласили меня к своему столу. Я поблагодарил, вздохнул и сказал:
-- А у нас в купе новый попутчик.
-- Как же, как же, видели. Очень красивый, -- ответил штабс-капитан.
-- И, кажется, настолько же и фатоватый, а следовательно, и пустой малый, -- добавила Лелечка.
-- Ну, этого мы не знаем, -- возразил муж. -- Во всяком случае, он нам не помешает.
-- Ну, конечно, ты всегда можешь прийти ко мне, я, слава Богу, в своем купе еще до сих пор одна.
Повар в нашем поезде был чудесный, и ели и пили мы всегда с большим аппетитом. Затем без всякого случая потребовали еще шампанского, -- денег у каждого из нас было много. Лелечка пила столько же, сколько и мы. Это мне не нравилось и даже мучило меня.