-- Не знаю. Мне кажется, что вы ошибаетесь, -- сказал я. -- Вот в нашем купе едет артиллерийский штабс-капитан, с которым вы, кажется, уже познакомились, так он, насколько я заметил, особенно искренен со своей женой, и в результате пользуется огромной нежной ее любовью, -- любовью, какой я давно не встречал среди современных супругов.
-- Это странно, -- протянул корнет. Он помолчал и убедительно добавил: -- Или вы заблуждаетесь относительно того, как она его любит, или эта барынька, при первом удобном случае, хотя бы в том самом Харбине, куда они едут, -- поставит на лоб своего супруга известное украшение...
-- Знаете, -- сказал я, насколько возможно сухо, -- мне очень и очень неприятно, когда таким тоном говорят о хорошо знакомой мне даме, и тем более о жене такого попутчика, как Игорь Александрович.
Корнет покраснел, как мальчик, звякнул шпорами и произнес уже совсем иначе:
-- Я понимаю вас, доктор, и, вероятно, на вашем месте поступил бы так же, но только уверяю вас, я не хотел сказать ничего дурного, и все это лишь результат:
Ума холодных наблюдений
И сердца горестных замет...
Я вдруг успокоился и чуть не рассмеялся. Мне даже захотелось, чтобы он еще что-нибудь рассказал, но Лезгинский допил свой бокал и направился к роялю. Поезд в это время остановился.
Сочные, прекрасные звуки какого-то совсем нового вальса наполнили вагон. И много молодой страсти слышалось в этих звуках. Корнет играл долго, и все лучше и лучше. Я не сомневался, что некоторые вещи были скомпонованы им самим, и здесь же...
Тосковал ли он о ком, или просто хотел передать свое настроение?
Никто из бывших в ресторане офицеров и штатских не разговаривал. В двенадцатом часу пришли штабс-капитан и Лелечка и сели возле меня. Лезгинский их не заметил и продолжал играть. Грохот уже давно тронувшегося поезда не портил впечатления и был похож на аккомпанемент на каком-то странном инструменте. Огни электрических лампочек сверкали на заиндевевших огромных оконных стеклах. Официант позабыл спустить шторы.
От Лелечки тянуло нежными духами. Почти с удивлением и с явным наслаждением глядела она на спину и руки Лезгинского. Потом обернулась к мужу и прошептала:
-- У этого мальчика громадные музыкальные способности.
Наконец, он кончил и встал.
Игорь Александрович пригласил корнета к нашему столу и сказал:
-- Да вы настоящий mаestro...
Лезгинский чуть улыбнулся.
-- Я думаю, господин капитан, что этими словами вряд ли может быть назван человек, не знающий нот, а я их, т. е. ничего кроме их названий, не знаю.
Это была единственная умная фраза которую он произнес в этот вечер.
-- Что ж, очень жаль, -- спокойно произнес Игорь Александрович. -- Ну-с господа, давайте-ка выбирать по карточкам ужин, каждый по своему вкусу...
Лелечка ела мало и все время старалась разговаривать с корнетом. Он отвечал очень вежливо, но очень коротко: "да", "нет", "возможно".
Под конец ужина было видно, что Лелечка этими ответами недовольна. Она первая встала из-за стола и немножко демонстративно сказала:
-- Я хочу спать....
Мы расплатились и пошли вслед за ней. Проводник стлал в нашем купе постели. Троим здесь было тесновато. Лезгинский вышел. Слышно было по звону шпор, как он несколько раз прошел взад и вперед по коридорчику и останавливался возле купе Лелечки. Она еще раз спросила о чем-то и получила в ответ корректнейшее:
-- Совершенно верно...
И только.
Корнет вернулся, быстро разделся и легко, по-кавалерийски, вспрыгнул на свое верхнее место.
На следующее утро мы проснулись поздно, под Челябинском. С ловкостью фокусника, не слезая с верхней полки, Лезгинский там оделся. При его росте это было очень нелегко, но он спрыгнул вниз уже совершенно готовым:
-- Не мешает только хорошо умыться, -- сказал он вслух, взял несессер, полотенце и пошел в уборную.
Поезд стоял долго, -- часа два. День был чудесный, безветренный, с легким морозцем. Я, штабс-капитан, корнет и Лелечка долго гуляли по платформе, заходили в вокзал, ели свежую кетовую икру и, наконец, много раз были сфотографированы каким-то ехавшим в нашем поезде любителем, группой и порознь. Не зная, какое мы имеем отношение друг к другу, любитель почему-то попросил корнета и Лелечку сняться вдвоем.
-- Можно? -- весело спросила она мужа.
-- Отчего же, конечно, офицер и сестра милосердия всегда должны быть близки, -- отозвался добродушно, но как-то невесело Игорь Александрович.