Сам не знаю почему, но с этого момента я начал особенно зорко наблюдать за Лелечкой и Лезгинским. И в течение трех суток заметил только, что у Лелечки все время особенно сильно блестят глаза и что она особенно ласкова с мужем. А больше ничего, ровно ничего.
В конце концов, мне стало стыдно. Помню, как неловко было, когда; однажды ночью, корнет спрыгнул с верхнего места и долго не приходил, а потом вернулся и, увидев, что я лежу с папиросой, сказал:
-- Совсем забыл, -- еще сегодня утром нужно было сдать телеграмму в Самару, ну, да ничего, я отсюда...
Штабс-капитан сладко храпел.
С утра наш квартет все время держался вместе. По вечерам Лезгинский всегда долго и хорошо играл, пока не потухало электричество в ресторане. За столом по-прежнему он говорил очень мало. Фотограф успел уже проявить в темной ванной наши снимки. Лелечка и корнет вышли лучше всех.
Я прекратил свои наблюдения. И хотя Лезгинский редкую ночь не выходил, но это меня больше не тревожило.
Дня за три до Иркутска мы, по обыкновению, ужинали вместе. Помню, я уронил вилку и нагнулся, чтобы ее поднять, и чуть не упал, потому что увидел совсем ясно и совсем близко, как ботинок Лелечки крепко жмет сапог корнета. Нечаянно поместить таким образом ногу было невозможно.
Я едва досидел. Лелечка все поняла. Я почувствовал на себе ее полный презрения и ненависти взгляд. Но целый день она и корнет держались весело и просто. А мне было тошно и больно. Штабс-капитан, как нарочно, говорил и с корнетом, и с женой, и со мной особенно ласково. Я старался не глядеть на него.
Незадолго до отъезда на восток мне пришлось быть экспертом в военно-окружном суде. Когда ввели в зал заседания подсудимого для объявления ему приговора, которого он еще не знал, я заметил, что председательствующий отвернулся от несчастного солдата и все время, видимо, старался не встречаться с ним взглядом.
Мое положение было еще хуже, потому что я чувствовал себя не судьей, а соучастником.
Все время я буквально убегал от штабс-капитана.
Хотелось поскорее приехать в Иркутск, где я должен был пересесть в санитарный поезд и расстаться с моими попутчиками.
Кроме тяжелого сознания в своем "соучастии", меня еще мучила досада на то, что казавшиеся мне такими нелепыми теории какого-то юнца, почти мальчишки, подтвердились самым блестящим образом. Вся эта, в сущности, обыкновенная история подействовала на меня сильнее, чем я ожидал. По ночам я перестал спать и часто выходил в коридор вагона, -- мне тяжело было глядеть на спокойно лежавшее на подушке, так близко от меня, лицо Игоря Александровича.
Лезгинский же, вероятно, думал, что я выхожу из купе с исключительной целью помешать ему и его любовнице.
Помню, я проснулся в три часа ночи и закурил папиросу. Корнета надо мной не было. Штабс-капитан крепко спал. И твердо решил лежать до самого рассвета. Бросил папиросу, попытался заснуть, -- ничего не выходит. Дышать было нечем и хотелось пить. Снова закурил. Чем дальше, тем хуже я себя чувствовал, -- точно заживо погребенный. Наконец, я не выдержал и начал одеваться.
Штабс-капитан спал.
В дверях я почти столкнулся с корнетом. Он дал мне дорогу, обождал, пока я закрыл дверь купе, и мягко сказал:
-- Доктор, мне нужно с вами поговорить.
-- Я к вашим услугам.
-- Если вы не боитесь холода, выйдем на площадку.
-- С удовольствием, здесь так душно.
-- Да, проклятый истопник переусердствовал...
-- Даже как-то трудно себе представить, что мы в центральной Сибири, в тайге, и что за этими тонкими стенками вагона, вероятно, сорокаградусный мороз.
-- Д-а-а-а...
И мне и корнету инстинктивно хотелось отдалить начало щекотливого разговора. На площадке он вынул тоненькую папироску, закурил и сказал:
-- Дорогой доктор, я не сомневаюсь в вашем благородстве, ну и еще в известной житейской опытности, что ли. Затем, вы так же, как и я, наделены большой наблюдательностью... Так вот, вы, конечно, заметили, что я и Лелечка близки... Так вот, нужно, чтобы ее супруг об этом никогда не узнал.
-- Спасибо за доверие. Я думаю, что это само собой разумеется. Только позвольте вам сказать еще, что я совершенно не хотел врываться в вашу интимную жизнь.
-- Знаю; иначе я бы не стал говорить таким образом...
Мы замолчали. Корнет закурил новую папироску и спросил:
-- Помните, доктор, наш первый разговор?
-- Помню, к сожалению, помню.
-- Почему же "к сожалению"?
-- Да потому, что после таких случаев всякая любовь и всякое серьезное чувство начинает казаться только человеческим вымыслом, а все женщины -- курицами...
-- Тем не менее, ни я, ни Лелечка, в этом не виноваты.
-- Пожалуй... Насколько я заметил, вы с ней почти не разговаривали. Скажите же пожалуйста, как это могло случиться?