Апокриф
«И сказано было в древних летописях: когда Глуаровый камень покинул императорскую корону, раскололся мир надвое — на тех, кто горит, и тех, кто гасит пламя чужое телом своим. И вовеки не сойтись огню с водою, ибо там, где они сходятся — рождается пар, застилающий разум. Но однажды, в час, когда луна оденется в кровь, явится тот, в ком оба пламени сплелись воедино. И содрогнутся троны. И падут те, кто считал себя вечными. И сам государь преклонит колени — не перед силой, но перед той, что эту силу носит под сердцем...»
«Сказание о безлунных», апокриф, список сожжён в царствование Елизаветы Петровны
ТОМ ПЕРВЫЙ • ЛЁД • СИДЕЛКА • О женщине, которая разучилась чувствовать тепло мужских рук
Елена Ламирова забыла многое. Как пахнет мужская кожа на рассвете — солью, мускусом, грехом. Как дрожат колени, когда чужие пальцы впервые касаются внутренней стороны бедра — там, где кожа нежнее шёлка. Как перехватывает дыхание за миг до поцелуя, когда губы ещё не встретились, но воздух между ними уже горит.
Всё это умерло в ней декабрьской ночью два года назад — вместе с мужчиной, которого она любила.
Теперь внутри осталась только вечная мерзлота.
Петербург встречал её холодом, который она не чувствовала. Декабрьский ветер кусал прохожих, выдирая слёзы, извозчичьи лошади роняли сосульки с губ, нищие у Владимирского собора примерзали к паперти насмерть.
А она шла по Литейному проспекту в тонкой шерстяной накидке, без перчаток, без муфты — и ни единой мурашки на молочной коже.
Туманница ордена Серебряной росы не мёрзнет.
Туманница носит лёд в груди — там, где у обычных женщин бьётся сердце, способное любить.
Мужчины оборачивались ей вслед — все до единого. Седой генерал в санях, обитых медвежьим мехом. Молодой чиновник в потёртой шинели. Мастеровой с красными от мороза руками. Мальчишка-гимназист, которому рано ещё было так смотреть на женщин.
Смотрели на волосы цвета гречишного мёда, выбивающиеся из-под скромной шляпки. На серые глаза, в которых стыла изморозь вместо обещания. На губы, созданные для поцелуев и стонов — тёмные, как зимняя рябина, влажные, приоткрытые.
На талию, которую хотелось обхватить обеими руками — и сжать.
На бёдра, которые покачивались под юбкой с каждым шагом — и обещали рай тому, кто окажется между ними.
На грудь, высокую и полную, которую не мог скрыть даже скромный наряд сиделки благотворительного общества.
Мужчины смотрели — и хотели. Это было написано на их лицах яснее любых слов. Желание. Похоть. Готовность отдать что угодно за одну ночь с этой женщиной.
Елена улыбалась им — губами, не глазами.
Любого из них она могла уложить в постель до заката. Любого могла заставить стонать её имя, кончая так, что темнело в глазах. Любого могла выпить до дна — забрать жар, оставить пустую оболочку.
Это было её ремесло.
Это было её проклятие.
Женщины чуяли правду. Косились враждебно, прижимали к себе мужей и любовников, спешили прочь. Тот древний инстинкт, что живёт в каждой самке с начала времён, кричал им: опасность. Соперница. Та, что может отнять.
Они не ошибались.
Но Елене было всё равно. Два года ей было всё равно — с той ночи, когда Михаил умер в её руках, и единственное тепло, которое она знала, ушло из мира навсегда.
•• О задании, от которого не отказываются, если хотят жить
Полковой госпиталь Н-ского гусарского полка стоял на углу Фурштатской — жёлтое казённое здание, облупившееся, пропахшее страданием.
Запах Елена почуяла за квартал. Карболка, кровь, моча, дешёвая водка. Человеческая боль имеет свой аромат — густой, тошнотворный, безнадёжный.
И что-то ещё.
Она остановилась у чугунных ворот. Посмотрела на заиндевевшие окна, на облезлую вывеску — и почувствовала.
Тепло.
Волна прокатилась от солнечного сплетения вниз — по животу, в пах, по внутренней стороне бёдер. Почти болезненно. Почти...
Почти как возбуждение.
Два года она не чувствовала ничего подобного. Принимала мужчин в своё тело — и оставалась пустой. Стонала, когда полагалось стонать. Изображала страсть для тех, кто платил за иллюзию. Внутри — лёд.
А сейчас что-то проснулось. Шевельнулось в глубине, как зверь, учуявший добычу.