Или — как добыча, учуявшая охотника.
Интересно.
Опасно.
Правильно.
Записка ордена была лаконичной: «Корнет Вершинин. Третья офицерская. Аномалия. Взять пробу. Доложить».
«Взять пробу» на языке ордена означало одно: переспать. Забрать жар через семя. Понять, что за сила живёт в мужчине, который не должен гореть.
Род Вершининых был в опале три поколения. Опальные — холодные. Опальные мёрзнут в июле, болеют от сквозняков, угасают к сорока.
Но этот корнет — горел. Так горел, что простыни под ним тлели, а сиделки сбегали с ожогами.
Аномалия.
Или — чудо.
Орден хотел знать, что именно.
Елена тоже хотела знать. Но её любопытство не имело отношения к долгу.
Её любопытство было личным.
••• О привратнике, который видел ад, и о двери, за которой он начинался
— К раненым, сударыня?
Привратник высунулся из будки, обдав её волной перегара и гнилого дыхания. Маленькие глазки скользнули по её телу — привычно, по-хозяйски. Сначала грудь. Потом бёдра. До лица не добрался — большинство мужчин не добирались.
— Благотворительное общество. Сиделка. Корнет Вершинин.
Глазки округлились. Масляная ухмылка стекла с лица, как жир с горячей сковороды.
— Это который... горячий?
— Ведите.
— Барышня, вы не понимаете... — Привратник перекрестился мелко, воровато. — К нему никто не ходит. Лекари — ни в какую. Санитары — крестятся и бегут. Две сиделки уже в ожоговой лежат, а он их и не трогал вовсе. Просто близко подошли — и готово. Волдыри по всему телу. Одна кричала три дня, пока не померла.
Тепло внутри Елены стало отчётливее. Требовательнее.
— Ведите.
— Да вы послушайте...
— Ведите. Меня.
Что-то в её голосе заставило привратника заткнуться. Он отшатнулся, прижался к косяку — и она увидела в его глазах то, что видела сотни раз.
Страх.
Первобытный, звериный страх добычи перед хищником.
Елена прошла мимо него, даже не обернувшись.
С каждым шагом по госпитальному коридору становилось жарче.
Сначала — едва заметное дуновение, как из приоткрытой печной заслонки. Потом — гуще, плотнее. После второго поворота Елена расстегнула верхнюю пуговицу платья, потому что ткань давила, душила, мешала дышать.
После третьего — почувствовала, как между грудей скатилась капля пота.
Пот.
Туманницы не потеют. За два года в ордене — ни разу. Ни от летнего зноя, ни от жарко натопленных спален, ни от мужских тел, которые бились над ней, в ней, под ней.
А сейчас — влага собиралась в ложбинке между грудей, скатывалась по животу к пупку, по спине — к пояснице. Платье липло к телу. Бельё — к коже.
Что ждёт её за этой дверью?
Кто?
Привратник отстал десять шагов назад. Дальше идти отказался — замер у стены, крестясь и бормоча молитвы.
Елена остановилась перед дверью третьей офицерской палаты.
Дерево было горячим на ощупь. Краска пузырилась. От щелей шёл пар.
Она толкнула дверь.
И вошла в ад.
Спасибо, что заглянули 🌸
Если история зацепила и заставила сердце биться чаще, добавляйте в библиотеку 🔥
Книга уже завершена, так что можно наслаждаться без томительного ожидания продолжения.
Буду рада видеть вас среди своих читателей 😘🌷
И да, впереди еще 6 книг цикла "Глуаровый камень. Юнкера"))
•••• О теле, созданном для греха, и о глазах цвета расплавленного янтаря
Жар обрушился на неё — плотный, осязаемый, почти живой.
Как если бы она сунула голову в раскалённую печь. Как если бы нырнула в кипящий котёл. Как если бы оказалась внутри солнца.
Любая другая женщина умерла бы на пороге.
Елена шагнула внутрь.
Палата тонула в полумраке — шторы задёрнуты, свечей не было, да и какая свеча выжила бы в этом воздухе, который сам был пламенем? Но она видела его. Даже в темноте. Даже сквозь марево жара.
Он лежал на узкой госпитальной койке, и простыни под ним тлели — рыжие пятна расползались по ткани, как болезнь. В воздухе пахло горелым полотном, потом, мужским телом, мускусом и чем-то ещё — чем-то, что заставило её сжать бёдра.