Обнажённый до пояса.
Молодой — двадцать, двадцать один? — но тело было телом воина. Широкие плечи, перевитые мускулами. Грудь — твёрдая, рельефная, с тёмным ореолом волос, сбегавшим вниз по животу, к пупку, ниже, туда, где простыня чудом ещё держалась на узких бёдрах.
Живот — плоский, с резко прорисованными мышцами. Косые боковые мускулы, которые мужчины называли «поясом Адониса», а женщины — «дорогой в рай», потому что взгляд скользил по ним вниз, к тому месту, где...
Елена сглотнула.
Его руки были раскинуты — сильные, жилистые, покрытые шрамами. На левом плече — звезда от пули. На рёбрах — сабельный росчерк. На предплечьях — ожоги, но какой огонь мог обжечь того, кто сам — огонь?
Лицо.
Лицо она оставила напоследок — боялась смотреть. Знала, что если посмотрит, то...
Посмотрела.
И пропала.
Он был красив. Не красотой гвардейских щёголей, прилизанных и сладких. Красотой хищника. Волка. Тёмного ангела, падшего с небес за непростительный грех.
Скулы — острые, как клинки. Брови — густые, тёмные, одна рассечена старым шрамом. Нос — прямой, с горбинкой, будто когда-то сломанный. Губы — полные, чувственные, искусанные в кровь.
Чёрные волосы разметались по подушке, мокрые от пота, прилипшие ко лбу.
Он метался в бреду. Стонал что-то невнятное. Мышцы перекатывались под кожей, как змеи под шёлком, и каждое движение было мукой — и обещанием.
Елена подошла ближе.
Ещё ближе.
Жар бил в неё волнами — влажными, горячими, интимными. Так бывает, когда мужчина входит в тебя и начинает двигаться — медленно, глубоко, безжалостно. Так бывает, когда его дыхание опаляет твою шею, а его пот смешивается с твоим.
Между ног стало мокро.
Впервые за два года — по-настоящему мокро. Не от техники, не от приказа тела. От желания.
Она села на край койки.
Наклонилась.
Положила ладонь ему на лоб — и его глаза открылись.
••••• О прикосновении, которое изменило всё, и о слове, сказанном шёпотом
Янтарь.
Расплавленный янтарь с золотом в глубине, с огнём, который плясал в зрачках, как пламя в алхимическом тигле.
Глаза невозможного цвета — и невозможной силы.
Сначала — мутный, бессмысленный взгляд. Лихорадка, бред, край смерти. Потом зрачки сфокусировались на её лице.
И мир остановился.
— Холодная... — выдохнул он.
Одно слово. Хриплый, сорванный, севший от жара голос.
Но в этом слове было всё.
Изумление. Облегчение. Надежда.
И что-то ещё — что-то, от чего внизу живота сжалось сладко и больно.
— Тихо, — сказала Елена, и собственный голос показался ей чужим. Слишком низким. Слишком хриплым. — Я сиделка. Я помогу.
— Холодная, — повторил он, будто не слышал. — Ты... настоящая?
Его рука поднялась. Медленно. Тяжело. Как сквозь воду.
И коснулась её щеки.
Раскалённые пальцы.
На любой другой женщине остались бы волдыри. Кожа вздулась бы пузырями, лопнула, обнажила мясо.
Но Елена только закрыла глаза.
Его жар вошёл в неё. Не снаружи — изнутри. Проник сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости. Добрался до того места, где два года был только лёд.
И лёд — дрогнул.
Две силы встретились. Огонь и вода. Пламя и мерзлота.
Должны были уничтожить друг друга.
Вместо этого — переплелись.
Невозможно.
— Ты настоящая, — выдохнул он, и в янтарных глазах стояли слёзы. — Боже. Ты настоящая.
Он притянул её ближе — слабым, почти умоляющим движением. Прижался лбом к её ладони, как ребёнок, как зверь, как мужчина, который слишком долго был один.
— Не уходи. Пожалуйста. Ты — первая, от кого не больно.
Елена смотрела на него сверху вниз.
На опального корнета, который горел ярче императорских фаворитов.
На тело, созданное для греха.
На глаза, в которых плясал огонь.
На задание, которое она должна была выполнить.
«Забрать его жар. Узнать источник. Доложить ордену».
Так почему же ей хотелось остаться?
Так почему же между ног пульсировало, требовало, ныло?
Так почему же впервые за два года она чувствовала себя — живой?
•••••• О первой ночи, когда оба боялись уснуть
Лихорадка не отступала до рассвета.
Елена сидела рядом — на краю койки, на расстоянии вытянутой руки. Смотрела, как он мечется в бреду. Слушала, как срывается с его губ женское имя — нежное, короткое, с болью и тоской.