Катя. Катенька. Катюша.
Кто она?
Любовница? Невеста? Та, которую он потерял?
Ревность кольнула под рёбрами — неожиданная, неуместная, глупая.
Елена не ревновала. Никогда. Ревность — удел тех, кто любит, а она разучилась любить два года назад.
Но это... это было похоже.
Она меняла компрессы — бесполезно, вода испарялась, едва коснувшись его кожи. Вытирала пот с его лба — бесполезно, новые капли выступали мгновенно. Держала его за руку, когда судороги скручивали тело — и это, только это давало облегчение.
Её холод — и его жар.
Равновесие на грани катастрофы.
Под утро он затих. Дыхание выровнялось, черты лица разгладились. Мускулы расслабились под влажной кожей — и теперь, в покое, его тело было ещё красивее. Ещё опаснее.
Елена позволила себе смотреть.
На его грудь, которая поднималась и опускалась в ритме сна. На тёмные соски, напряжённые даже сейчас. На дорожку волос, сбегавшую от пупка вниз, под простыню, к тому месту, которое она не должна была представлять — но представляла.
На руки, которые могли обнять женщину — и сжечь её заживо.
На губы, которые могли целовать — и оставлять ожоги.
На всё его тело — оружие, тюрьму, проклятие.
Каково это — хотеть и не мочь? Желать женщину — и знать, что причинишь ей боль? Входить в горячую плоть — и слышать крик, который из стона превращается в вопль?
Елена знала.
Два года она жила в такой же тюрьме. Хотела тепла — и не чувствовала ничего. Принимала мужчин в себя — и оставалась пустой.
Они были похожи.
Два урода. Два изгоя. Два существа, неспособных на близость.
Или — способных?
С друг другом?
Мысль была безумной. Опасной. Правильной.
Елена сидела у окна, смотрела на заснеженный госпитальный двор — и впервые за два года думала о будущем.
••••••• О пробуждении и вопросе, на который не было ответа
Рассвет окрасил палату в розовое золото.
Он открыл глаза.
Ясные. Осмысленные. Янтарные с золотом, без лихорадочного блеска.
Посмотрел на неё — долгим, изучающим взглядом. С ног до головы. От растрепавшихся волос до расстёгнутого ворота платья. Задержался на ключицах. На том месте, где под тканью угадывалась грудь.
— Ты осталась.
Не вопрос. Утверждение.
— Мне платят, — сказала Елена.
— Враньё.
Второй раз за ночь он ловил её на лжи. Никто не умел её читать. Никто — за два года.
Кто он такой?
— Сиделки сбегают через час, — продолжал он, приподнимаясь на локте. Мускулы перекатились под кожей — и Елена заставила себя смотреть ему в глаза, а не на тело. — Ты просидела всю ночь. Почему?
— Ты был плох.
— Я всегда плох. Это не ответ.
Она молчала.
Он сел на койке. Спустил ноги на пол. Простыня сползла, открывая бёдра — узкие, мускулистые, с тёмными волосками. Исподнего на нём не было.
Елена видела всё.
И не отвела взгляд.
— Кто ты? — спросил он.
Она могла солгать. Должна была солгать. Правило номер три: никогда не раскрываться перед объектом задания.
Но его жар уже был в ней. Проник через прикосновение, обосновался под сердцем, пульсировал вторым сердцебиением.
И правда вырвалась сама.
— Та, кого ты ждал.
Приглашаю в первую книгу цыганских сказок 🌹 💰
📖 «Ты (не) мой Сулейман»
Читать бесплатно по ссылке ⬆️ 🤗
АНОМАЛИЯ • О словах, которые меняют судьбу, и молчании, которое говорит громче крика
Молчание длилось вечность.
Он смотрел на неё — снизу вверх, потому что она стояла, а он сидел на койке. Янтарные глаза не мигали. Ни один мускул не дрогнул на его лице.
А потом он улыбнулся.
Медленно. Одним уголком искусанных губ. Улыбка хищника, который видит добычу — или добыча, которая узнаёт своего охотника.
— Та, кого я ждал, — повторил он, пробуя слова на вкус. — Красиво. Но что это значит?
Елена не ответила.
Что она могла сказать? Что она — туманница ордена Серебряной росы, посланная забрать его жар? Что его тело — её задание, его семя — её цель, его удовольствие — её инструмент?