Что она должна уложить его в постель, заставить кончить, и унести частицу его огня тем, кто хочет знать — почему опальный мальчишка горит ярче императорских фаворитов?
— Молчишь, — констатировал он. Не обвинение. Просто факт. — Значит, правда.
— Какая?
— Ты — не сиделка.
— Я...
— Сиделки не пахнут так.
Елена замерла.
— Как — так?
Он поднялся. Медленно, давая ей время отступить. Она не отступила.
Подошёл ближе. Ещё ближе. Остановился в шаге — голый, горячий, опасный. От него шёл жар волнами — густыми, влажными, как в бане.
Склонил голову. Втянул воздух.
— Зимой, — сказал он хрипло. — Льдом. И... возбуждением.
Её щёки вспыхнули.
Невозможно. Туманницы не краснеют. Туманницы контролируют своё тело до последней мурашки.
Но её щёки горели. И не только щёки.
— Ты чувствуешь это? — его голос упал до шёпота. — То же, что я? Эту... тягу?
Она должна была отрицать. Лгать. Быть профессионалом.
— Да.
•• О признании, которое не должно было прозвучать, и о жаре между двумя телами
Слово вырвалось само.
Да.
Одно слово — и все правила ордена полетели к чёрту.
Он смотрел на неё — и в янтарных глазах разгоралось пламя. Не лихорадка. Другое. То, что она видела в глазах мужчин сотни раз, но впервые — чувствовала ответ в собственном теле.
Желание.
— Как тебя зовут? — спросил он.
— Елена.
— Елена. — Он перекатил имя на языке. — Лена. Леночка.
— Не называй меня так.
— Почему?
Потому что так называл меня муж. Потому что я не слышала этого два года. Потому что от твоего голоса у меня слабеют колени.
— Просто не называй.
Он кивнул. Не стал настаивать.
— Я — Дмитрий. Дмитрий Вершинин. Бастард князя Вершинина, корнет Н-ского гусарского, и — судя по твоему лицу — ты уже знаешь обо мне больше, чем я сам.
Она молчала.
Он сделал ещё шаг. Теперь их разделяли дюймы. Его жар окутывал её, проникал сквозь платье, сквозь бельё, к голой коже.
— Ты не боишься, — сказал он. Не вопрос.
— Нет.
— Почему?
— Потому что я — такая же. Только наоборот.
Его рука поднялась. Замерла у её щеки — в дюйме от кожи.
— Можно?
Он спрашивал разрешения. Мужчина, способный сжечь женщину своим касанием — спрашивал разрешения. Это было... это было...
— Да.
Его пальцы коснулись её скулы.
Жар прошёл сквозь неё волной — от щеки вниз, по шее, по груди, по животу, до самого низа. Там, между бёдер, пульсировало и ныло.
Её холод выплеснулся в ответ. Прохладой окутал его ладонь, поднялся по руке, к плечу, к сердцу.
Он выдохнул — резко, прерывисто. Зрачки расширились, почти съев янтарную радужку.
— Боже. Это... как...
— Как лёд на ожог.
— Да. Именно так. Как ты это делаешь?
Елена накрыла его руку своей. Прижала к щеке.
— Рождена такой. Как и ты.
••• О поцелуе, который не должен был случиться, и о пламени, которое он разжёг
Она не планировала этого.
Но его лицо было так близко. Его губы — приоткрытые, искусанные, зовущие. Его дыхание опаляло её кожу.
И она подалась вперёд.
Поцелуй был... невозможен.
Его губы обжигали — но не снаружи, а изнутри. Жар проник через рот, через язык, стёк по горлу к сердцу. Там, где два года был только лёд — заполыхало.
Она застонала.
Впервые за два года — не по сценарию. Не потому, что так нужно. Потому что не смогла сдержать.
Его руки легли на её талию — сквозь платье она чувствовала раскалённые ладони. Притянули ближе. Её грудь прижалась к его груди — и даже через ткань она ощущала биение его сердца. Быстрое. Яростное.
Как её собственное.
Язык скользнул в её рот — и это было как глоток горячего вина. Голова закружилась. Колени ослабели. Если бы он не держал её — упала бы.
Его жар входил в неё. Не через плоть — через дыхание, через слюну, через каждую точку, где их тела соприкасались.
Так не бывает.
Жар берут иначе. Телом. Семенем. Главным актом.
Но с ним — всё горело от одного поцелуя.
Она оторвалась от его губ. Тяжело дыша. С пылающими щеками.
Он смотрел на неё — и в янтарных глазах было изумление пополам с голодом.
— Ты не сгорела.
— Нет.
— Как?..
— Не знаю.
Правда. Она не знала. Никто не знал.
Его рука поднялась к её лицу. Большой палец провёл по нижней губе — припухшей, горящей.