— Ещё.
Не просьба. Не приказ. Мольба.
И она — впервые за два года — захотела дать.
•••• О границе, которую нельзя переступать, и желании, которое сильнее правил
Второй поцелуй был глубже.
Третий — отчаяннее.
К четвёртому Елена перестала считать.
Его руки были везде. На её талии, на спине, в волосах. Расстёгивали пуговицы платья — одну за другой, медленно, давая время остановить.
Она не останавливала.
Платье соскользнуло с плеч. Осталось бельё — тонкая сорочка, сквозь которую просвечивали соски. Твёрдые. Тёмные от прилившей крови.
Он смотрел.
Его взгляд был как прикосновение. Горячий. Голодный.
— Красивая, — выдохнул он. — Господи, какая же ты красивая.
Его ладонь легла на её грудь — поверх сорочки. Там, где под тканью билось сердце. Сердце, которое два года было ледяным — и теперь таяло.
— Можно?
— Да.
Сорочка последовала за платьем.
Она стояла перед ним — обнажённая до пояса. Его глаза пожирали её — каждый изгиб, каждую тень, каждый дюйм кожи.
— Я... — его голос осип. — Я могу тебя обжечь.
— Не можешь.
— Я всех обжигаю. Всегда. Каждую женщину, которая...
— Я — не каждая.
Она взяла его руку. Положила на свою грудь — не на ткань, на голую кожу.
Жар проник в неё. Глубоко. До самой сердцевины.
И не обжёг.
Его глаза расширились.
— Как?..
— Не знаю. Не важно. Просто — не отпускай.
Он не отпустил.
Его рука сжалась на её груди — осторожно, нежно. Большой палец нашёл сосок, обвёл, провёл по затвердевшей вершинке.
Елена закусила губу, чтобы не застонать.
Не помогло.
Стон вырвался — низкий, хриплый, откуда-то из глубины, где два года молчало всё живое.
— Ещё, — прошептала она. — Пожалуйста.
••••• О стуке в дверь и мире, который рухнул
Стук ударил как ведро ледяной воды.
Три раза. Громко. Требовательно.
Елена отшатнулась. Схватила платье, прижала к груди.
Сердце колотилось так, что было слышно на весь госпиталь.
Дмитрий стоял неподвижно. Его глаза потемнели — от страсти к ярости за одно мгновение.
— Кто там? — рявкнул он.
— Ваше благородие! — голос из-за двери. Испуганный, дрожащий. — К вам посетительница. Говорит — из благотворительного общества. По начальству.
Елена похолодела.
Нет. Только не сейчас. Только не так.
Она знала этот голос. Знала, кто стоит за дверью.
Старшая сестра Магдалена. Та, что забрала жар у её мужа. Та, что сделала из живого, горячего, любящего Михаила — ледяную мёртвую куклу.
Орден прислал куратора.
Орден хотел отчёта.
И если Магдалена увидит её — полуголую, растрёпанную, с пылающими щеками...
— Мне нужно уйти, — Елена натягивала платье дрожащими руками. — Сейчас же.
— Почему?
— Нет времени объяснять. Окно — оно выходит во двор?
— Да, но...
Она уже была у окна. Распахнула створку — морозный воздух ударил в разгорячённое тело.
— Елена. — Его рука сомкнулась на её запястье. Горячая. Сильная. — Что происходит?
Она обернулась.
Посмотрела в его янтарные глаза — и увидела там то, чего не видела два года ни в одном мужчине.
Страх потерять.
— Я вернусь, — сказала она. — Обещаю. Но сейчас — отпусти.
— Когда?
— Ночью. Как стемнеет.
Стук повторился — громче, настойчивее.
— Ваше благородие! Откройте!
Дмитрий смотрел на неё ещё секунду. Потом разжал пальцы.
— Ночью, — повторил он. — Я буду ждать.
Елена выскользнула в окно.
Прыгнула в сугроб. Морозный воздух обжёг лёгкие.
И побежала — прочь от госпиталя, прочь от человека, который только что разбудил в ней то, что она считала мёртвым.
Не зная, что за её спиной — дверь палаты открылась, и Магдалена шагнула внутрь.
Не зная, что старшая сестра почуяла её запах — лёд и возбуждение — прежде, чем он успел выветриться.
Не зная, что следующая их встреча будет совсем не такой, какой она её себе представляла.
Продолжение следует...
ОХОТА • О женщине, которая бежала от себя, и о следах, которые невозможно скрыть на свежем снегу
Снег принял её падение мягко, как любовник принимает возлюбленную в свои объятия.