Елена провалилась по колено, выбралась, побежала — не разбирая дороги, не чувствуя холода, хотя на ней было только наспех застёгнутое платье, а декабрьский мороз кусал оголённые руки до крови.
Она не чувствовала ничего, кроме его жара.
Он остался в ней — там, где два года была только мёрзлая пустота. Пульсировал под сердцем, как второе сердцебиение. Тёк по венам расплавленным золотом. Горел между бёдер влажным, требовательным огнём.
Елена бежала, а её тело кричало: вернись.
Вернись к нему. К его рукам. К его губам. К тому месту, где его жар и твой холод сплетаются во что-то невозможное, запретное, правильное.
Вернись — и сгори.
Или — оттай.
Или — и то, и другое.
Она остановилась только за углом Фурштатской, где переулок нырял в тень доходного дома. Привалилась к стене, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось о рёбра, как птица о прутья клетки.
Губы горели.
Грудь горела — там, где он касался.
Всё её тело горело, хотя она — туманница. Хотя она — лёд. Хотя два года ни один мужчина не мог разжечь в ней даже искры.
Что он с ней сделал?
Кто он такой?
И — страшнее всего — что она с ним сделала? Она, посланная забрать его жар, — отдала ему свой холод. Она, обученная контролировать каждый вздох, — стонала в его руках, как портовая девка. Она, потерявшая способность чувствовать, — чувствовала так остро, что хотелось кричать.
Два года мёртвая.
Один поцелуй — и живая.
Это было невозможно.
Это было опасно.
Это было — как в древних текстах о Глуаровом камне, которые она читала в библиотеке ордена. О камне, что раскалывал реальность надвое. О пламени, что могло сжечь мир или возродить его.
«Там, где сходятся огонь и лёд — рождается новая сила. Та, что древнее орденов и империй. Та, что носили в себе первые безлунные, пока их не сожгли на кострах...»
Бред.
Легенды.
Сказки для неофиток, которых пугали историями о запретной любви между теми, кто горит, и теми, кто гасит.
Но её губы всё ещё пылали.
И между бёдер всё ещё было мокро.
И она знала — знала каждой клеткой своего предательского тела — что вернётся к нему ночью. Что ляжет с ним. Что позволит ему войти в себя, хотя это уничтожит всё, во что она верила.
Или — создаст что-то новое.
•• О карете, которая ждала в тени, и о глазах, видящих сквозь ложь
— Далеко ли собралась, сестра?
Голос упал сверху — холодный, шелестящий, как ветер над могилой.
Елена замерла.
Чёрная карета стояла в переулке — неприметная, без гербов, с занавешенными окнами. Дверца была открыта, и изнутри смотрели глаза.
Глаза старшей сестры Магдалены.
Выцветшие, бесцветные, похожие на замёрзшую воду в проруби. Глаза женщины, в которой давно умерло всё человеческое — если оно там когда-то было.
— Садись, — сказала Магдалена. Не предложение. Приказ.
Елена могла бежать. Могла попытаться затеряться в городе, добраться до безопасного места...
Какого безопасного места? От ордена не бегут. От ордена не прячутся. Орден находит своих сестёр везде — по запаху, по следу, по той нити, что связывает туманниц крепче любых цепей.
Она забралась в карету.
Внутри пахло воском, ладаном и чем-то медицинским — тем особым запахом, что сопровождал Магдалену везде. Запах лечебницы. Запах смерти.
Карета тронулась.
— Доклад, — сказала Магдалена.
Елена сглотнула. Во рту пересохло.
— Корнет Вершинин. Двадцать один год. Опальный род, третье поколение под холодом. Но он...
— Горит. Знаю. Это в донесении. Что ещё?
— Аномалия подтверждена. Его жар... — Елена запнулась, подбирая слова. — Его жар невозможен. По всем признакам он должен быть холодным, как все опальные. Но он горит ярче любого фаворита, которого я встречала.
— Ты взяла пробу?
Молчание.
Магдалена подалась вперёд. Её бесцветные глаза впились в лицо Елены — и та почувствовала, как по спине стекает холодный пот.
— Ты взяла пробу, сестра Елена?
— Нет. Он был слишком слаб. Лихорадка...
— Ложь.
Одно слово — и воздух в карете стал ледяным.
Магдалена протянула руку. Её пальцы — сухие, костлявые, похожие на птичьи лапы — сомкнулись на подбородке Елены. Повернули её голову к свету.
— Лихорадка, говоришь? — Тонкие губы растянулись в подобие улыбки. — Тогда почему твои губы распухли от поцелуев? Почему твоя грудь горит там, где её касались мужские руки? Почему от тебя пахнет...
Пауза.
Ноздри Магдалены раздулись, втягивая воздух.
— ...возбуждением?