— Но вы же не доктор! — возмутилась красавица, — То есть… я хотела сказать, что доктора все больше пожилые люди, а вы…
— Ну ведь досаждает же боль, не так ли? И синяк на ножке наверняка некрасивый, так? — увещевал Катю Плещеев, краем глаза видя, как Софья с интересом наблюдает то за ними, то за графиней, которая, сидя практически за спиной племянницы, все пытается спрятать улыбку.
— То есть… вы хотите сказать… что мне нужно раздеться? Здесь? — фыркнула Екатерина.
— Я мог бы предложить и вашу спальню, но боюсь, что это может быть превратно воспринято слугами! — развел руками Юрий, — К тому же… мне нет необходимости при лечении смотреть глазами. Довольно будет и одних рук…
Бабка, не сдержавшись, скрытно показала ему большой палец. Что, впрочем, не осталось не замеченным Софьей, которая тоже уже начала улыбаться, наблюдая за происходящим.
— То есть… я приподниму подол, а вы…, - решаясь, спросила скромница.
«Твою-то мать! У женщины двое детей, а ведет себя как гимназистка седьмого класса!».
— А я очень скромно, практически не касаясь, поглажу вашу прекрасную ножку. И боль пройдет! — кивнул Юрий.
Несколько растерянно Екатерина обернулась, ища поддержки у подруги и тетушки. Благо, что и та и другая успели стереть улыбки с лиц и усиленно закивали, подтверждая согласие.
— Ну что же… Софья! Прикрой двери и постой там, чтобы никто не вошел! — решилась-таки «монашка».
Пришлось чуть переставить стул — не под стол же лезть подпоручику?
Затаив улыбку, Плещеев смотрел, как Екатерина двумя руками приподняла подол платья:
— Довольно?
Подпоручик опустился на одно колено и аккуратно завел руки под ткань, охватив ножку кистями и проведя до колена.
«А неплохая ножка, надо сказать!».
Кинув взгляд на остальных, скрывая улыбку и наклонив голову, Юрий шепотом спросил:
— Это же шелк, я не ошибаюсь?
— Что? — удивившись, также шепотом переспросила Катенька, вынужденно наклонившись к нему.
— Я спросил… чулки — шелковые?
— Да…
«И, практически — глаза в глаза! И шепот такой… будоражащий. Нет, все-таки правы и Гордеев, и прочие офицеры — она очень красива. Прямо вот — ух!».
Саму область боли он определил давно и мог бы… Но — продолжал поводить руками от стройной голени и до…
— Подпоручик! — зашептала возмущенно Катя, — А это обязательно… так высоко… к-х-м-м…
— Красавица вы наша, Екатерина Васильевна! Но ведь кровоподтек-то… он же расплылся не только в месте удара, но и далее… И ниже, и выше… Я хочу, чтобы ваша ножка была здорова и без этих некрасивых пятен.
И все это шепотом… шепотом.
— Но ведь… не так высоко! — сердито уставилась своими карими глазами у его наглые разноцветные.
«Да где же — высоко! Чуть выше середины бедра. А ведь и бедра у нее — хороши! А вот интересно — как по-разному женщины носят чулки. Есть способ такой — девочка-припевочка, когда чулки натянуты едва ли выше колена. Имеется у них на вооружении и другой способ, более классический, я бы сказал — чулки натянуты до середины бедра: стандарт, функционально. Но есть и еще один — если чулки натянуты до упора, выше необходимого. Это тоже надо сказать… пикантно! Здесь же — классика. Но ведь до верха чулка я не дошел, подвязки не затронул!».
— Спасибо, Юрий Александрович! Полагаю, что — достаточно!
— Вы будете спорить с доктором? — удивился он.
«Хотелось бы все же почувствовать — какая у нее кожа? А так… голый, холодный… ну пусть будет — теплый, но — всего лишь шелк! А вот что-то с гинекологией у нее тоже… не в порядке. Но это… приручать будем помаленьку?».
Когда они вернулись к столу, графиня с усмешкой попеняла Плещееву:
— А говоришь — доктор! Что же в таком случае у тебя глаза блестят, как у кота, который миску сметаны узрел?
Екатерины была явно смущена и краснела щечками, хотя и была вынуждена признать, что — да, боль пропала полностью!
Дамы повеселели. Графиня, подмигнув Плещееву, предложила:
— А не выпить ли нам, Юрий Александрович, по маленькой? Да выкурить по трубочке?
«Ну вот… стоило чуть получше себя почувствовать — и снова-здорово!».
— Графиня! Если по тридцать граммов коньячка — то я только за! А вот больше — я вам не советую! И о трубке — лучше забыть.
— Это почему же еще? — нахмурилась хозяйка дома.
— Видите ли, Евпраксия Зиновьевна… Как могут подтвердить все доктора — все есть яд, и все есть — лекарство. Тридцать, пусть будет — пятьдесят граммов коньяка… или хорошей водки — это даже не спиртное, это — лекарство. Улучшается работа желудка, чистятся кровеносные сосуды, лучше работает сердце. Можно заменить на сто пятьдесят граммов красного сухого вина — при желании. Все, что больше… ничего хорошего здоровью не сулит. И уж тем более — курение табака.