Та с улыбкой пожала плечами:
— Вроде бы и хорошо… Намедни попробовала петь. Лучше стало дыхание, но… ненадолго.
— Не все сразу, Софья Павловна, не все сразу. Болячка ваша весьма противна тем, что изживать ее нам с вами придется долго.
Графиня определила, что сначала — лечение, а обед и развлечения — позже.
«Оно и правильно!».
Старуху Плещеев подлечил довольно быстро. Там было — и просто, и сложно — одновременно. Просто — потому, что все уже шло по «накатанной колее». Сложно — так как, кроме поддержания в норме давления и сердечной деятельности, Плещеев не видел возможности привести в лучшую сторону изношенный организм.
— Как суставы? Поясница не беспокоит? — в процессе лечения задал вопросы «паранормальный» медик.
— Знаете, голубчик, весьма! Очень даже довольна, — охотно делилась впечатлениями графиня, — Даже Захарий Петрович, доктор мой, удивлен! Ну я уж… как мы с вами договорились, ему причин своей бодрости не раскрываю. Ну что? Все? Ладно, вы уж оставайтесь тогда, а я пойду, по поводу обеда проверю — все ли готово.
По сложившейся уже привычке Плещеев лечил дам в бывшем графском кабинете. Покойный муж хозяйки был, видимо, человек со вкусом, а потому немалое это помещение было обставлено изысканной, но изрядно вышедшей из моды мебелью: массивный стол с затянутой зеленым сукном столешницей; большое и широкое, пусть и довольно изрядно потертое кожаное кресло перед ним; несколько шкафов с книгами; оттоманка у стены; в углу — изящный столик со стульями в гарнитур. Вдоль стен — какие-то этажерки, подставки, полочки с вазами, шкатулками и прочими милыми безделушками. По обтянутым светло-коричневой тканью стенам картины — больше со сценами охоты.
Вот в это-то кожаное кресло, освободившееся после хозяйки, и уселась сейчас Софья. Екатерина уже привычно сидела на оттоманке, чуть облокотившись на боковую поверхность.
— Каждый раз, Юрий Александрович, испытываю некоторое стеснение, когда… приходится развязывать и приспускать лиф платья! — негромко призналась, улыбаясь пациентка.
— Признаюсь, что и сам испытываю определенное волнение, когда вновь и вновь вижу ваши очаровательные плечи, оголенную шейку…, - начал ворковать подпоручик.
Катюша издала «фырк» со своего места, прикрывшись веером.
Софье приходилось чуть оголять плечи, спину и верх груди, дабы «лекарь» имел возможность воздействовать на области сии. Кожа ее была белой и нежной. А россыпь мелких родинок повсеместно — добавляла эмоций Юрию. Так хотелось наклониться и поцеловать эту матовую кожу, пахнущую женским телом с добавлением ненавязчивого аромата какой-то цветочной воды. А уж когда он, зайдя со спины, манипулировал с верхом груди… Виды отсюда открывались — вообще чудесные!
«Так и хочется туда поглубже руки запустить! Вон… когда она чуть наклоняется вперед — даже порой коричневый сосок промелькивает! Блин! Я бы давно уже ей как-то намекнул… что, дескать, а не пора ли нам… трампам-пам… прокатиться по окрестностям. Вдвоем! Подышать ароматом просыпающихся садов, вдохнуть запах свежей, ярко-зеленой листвы. Оценить мягкость свежей травы на полянах, на склонах Машука. Но ведь Катюша эта постоянно рядом! Флиртовать-то она не мешает, да и сама любит поиграть словами. Эдак — невинно, с кучей недомолвок и намеков! Но стоит только чуток «заиграться», в словах обозначить еле видимое откровение — тут же: «Подпоручик! Оставьте эти шутки для казармы!».
Но что интересно! В этот визит Плещеев не почувствовал особого волнения. Нет, желание-то никуда не делось! По-прежнему на языке вертелось пресловутое предложение Ржевского: «Мадам! Разрешите вам…».
«М-да… «Поставить ее раком к дереву и…». Еще что несколько выводит из себя — так это нынешние наряды дам. Талия-то корсетом подчеркнута определенно! Но вот что выше, и уж тем более — что там ниже? Может, у той же Катеньки — ноги кривые? Хотя нет… Я же тогда успел немного пошарить у нее под подолом. Нормальные, стройные ножки! Но все равно… А какие бедра- под этим сонмом юбок разве определишь? Грудь Софы я, допустим, уже разглядел. Почти разглядел! А вот у Кати? Хотя… ну ее — эту Катю! С Софьей всяко попроще будет. Но ведь сколько уже сюда вхож… и — никак! Даже возможности чуть объясниться о намерениях — нет! Пригласить ее к себе домой? Ну — тут уж нет. Это не Анфиска или Маша. Это уж вовсе — даже не нахальство, которое в определенных пределах вполне допустимо, а… хамство, что ли? Так что — да, мысли эти и желания — есть, а вот волнения — нет. А почему? Непонятно… Может быть… Нет-нет да мелькающее в голове воспоминание о том пучке спутанных русых волос в промоине? Вот же… Весь настрой слетел! И никакого раскаяния по поводу казни этого абрека! Никакого — абсолютно! Даже где-то сожаление промелькивает, что все же… признайся честно — спасовал сам пластать этого урода? Спасовал, чего там! На ногайца свалил. И вот… нет, так-то… противно все это было делать! Вот честно — противно. Но — никакого раскаяния!».