— Ну? Чего там у вас? Зашили плечо? — Юрий вернулся к столу.
— Нет еще! — Макар и Ефим сообща склонились над охотником, который сучил ногами по столу, размазывая по доскам столешницы свежую вязкую глину.
Вытерев окровавленные руки о полу черкески, Плещеев кивнул:
— Вы пока возитесь… я покурить успею! — и полез в карман за трубкой.
— Ваш-бродь… А Степка-то кровью не истечет? — Ефим кивнул на раненого в ногу казака.
— Не… Если бы истекал — то уже бы истек! — подпоручик с неудовольствием покосился в сторону сакли, откуда заорал пытаемый горец.
Раздался звук удара, голоса что-то забубнили.
«М-да… обычная такая… работа! «Привыкли руки к топорам, да только сердце не подвластно докторам!».
Плещееву пришлось трижды обходить поляну, поглаживая деревья. Полностью он не мог сейчас вылечить ни казака, ни охотников. Раненный в живот — того вообще под наблюдением бы подержать. Сомневался Юрий в такой вот удаче охотника! Но видно, есть на свете чудеса…
«А сам ты как здесь? Не чудом ли? А умение это твое, лекарское — не чудо? Какой-то тупой я стал в последнее время, что ли?».
Соорудили пару подвязок для крепления к седлам. Что у охотников, что у казаков это было уже в привычных навыках. Пару человек — того, что с брюхом, и раненого в ногу — на эти подвязки. С порубленным плечом сел верхом. Погибшего — по обыкновению — замотав в бурку, разместили поперек седла.
Позади оставался разоренный разбойничий лагерь с многочисленными кровавыми знаками. Теперь уж роль «художника-оформителя» добровольно взял на себя ногаец Боягуз.
— Да уж… сей поиск у нас вышел неудачным! — проводил взглядом тело погибшего казака, увозимое родными, Нелюбин, — В Кабардинке сегодня будет не до веселья. Но… ничего. Бывало и похуже!
— Он второй сын… был. Семья крепкая, казаки еще есть! — попытался чуть сгладить горечь Ефим, — Ладно… Пойду я. Мне еще перед стариками ответ держать…
«Бани сегодня не выйдет! Поеду-ка я домой. Некрас воды нагреет, да и вымоюсь. Хоть так!».
Но на подъезде к дому, на крыльце лавки Плещеев вновь увидел хозяйку.
— Доброго здоровьечка, Юрий Александрович! Со службы, видимо? Оно и видно… Что ж вы так… Заросли вон, что твой черкес. Побаниться бы вам. А хотите, я Пашке крикну, да она баню протопит? Да и одежду вашу в стирку заберет.
Устало улыбнувшись, Плещеев кивнул:
— Добрый день, Варвара Никитична! Да вот… Со службы. В поездке был. А с баней… было бы хорошо. Я был бы вам очень благодарен!
— Ну вот и договорились! Часа через четыре готова будет. А у меня и варенье есть разное — и кизиловое, и айвовое! Вкусное да ароматное. Не побрезгуете со мной у самовара посидеть, после баньки-то?
— Ну что вы говорите, Варвара Никитична! — пожал плечами подпоручик, — Я к вам всегда — со всем уважением. Буду рад составить вам компанию…
Умывшись, тщательно помыв руки, Юрий завалился поспать. Голова была пустая, и усталость растекалась по всему телу. Он не слышал, как за одеждой приходила горничная, как возился за стенкой денщик. Некрас и растолкал его, когда уже смеркалось:
— Юрий Александрович! Ваш-бродь… Пора уж вставать. Прибегала эта… говорит — баня готова. Айдате, я вас попарю хорошенько. Попарю, и усталость смоется…
«М-да… правду ведь говорят: не спи на заходе солнца — голова болеть будет! Голова не болит, но… чумная какая-то! Пусто в ней и гулко!».
В полутемной бане денщик все же рассмотрел багровый рубец на плече подпоручика:
— Это что же — опять, стал-быть, вас попятнали?! Как же вы, батюшка… Что же вы так-то?
— Некрас… Не мороси! Что ты… как баба, прости за грубое слово. Дело наше такое, сам знаешь.
— Эх! То так, то — так! Но ведь… что ж вы поперед норовите-то, а?
— Да не поперед. Так вышло…
— И что же… многих потеряли?
— Одного. Еще трое — ранено. Но, думаю, жить будут…
— А супостатов сколь было?
— В первом лагере — девять. Во втором, где меня ранило — четырнадцать…
Плещеев отвечал лениво, постанывая и покряхтывая под дубовым веником в руке денщика. Но постепенно усталость отпускала, дурная хмарь в голове прояснивалась. Так что, после второго захода он скомандовал:
— Так… ты — иди домой, однако. А меня тут хозяйка на чай зазвала!
— Ага… Вон оно чё! Эгей… вот же баба, а! Стал быть — поручик съехал, а она — вон чего…
— Кто — съехал?
«Значит, Гордеев все-таки решился свалить из-под теплого крылышка Варвары, свет Никитичны? Ну и… глупо! Да и бог с ним, это — его решение!».